Проклятье! Как работает мой мозг: я возвращаюсь в мыслях в Хемниц и к колонне демонстрантов в долине у подножия горы Касберг. Музыка того времени тоже вошла в мою кровь и плоть: барабаны, трубы, рожки – все, что могло опьянить меня до беспамятства. Я тогда был в состоянии пробежать полгорода, следуя за музыкантами, очарованный звуками маршей. Блеск медных труб, красно-белые перевязи на литаврах, взлетающие и ниспадающие звуки барабанов, дробь колотушек.
В то время я страстно мечтал о барабане, настоящем взрослом барабане – а не о его детской имитации. И вот уже вскоре, я нахожу его под моей рождественской елкой. Но радость была коротка, т.к. дедушкой мне были предоставлены и определенные часы муштровки. Я должен был «аккуратно» учиться барабанить, «как нужно», а барабанщик, который меня этому обучал, был жестокий, воняющий табаком усатый парень, который внушал мне неописуемое отвращение, когда обнимал меня, брал мои руки с барабанными палочками в свои лапы и заставлял выбивать марш:
- Давай, делай все сам, да точно! – приказывал он мне, – иначе получишь оплеуху!
Каждый раз, когда еду в Германию, я редко теряюсь. Но вот что интересно: до сегодняшнего дня, поездки в Берлин были для меня настоящим кошмаром: жалкие гостиные номера, вечная путаница в темных улицах, случайные знакомства….
Мое купе расположено как раз на передней колесной оси вагона. Стоит мне только забыть об этом, как резкий перестук колес на стыках рельсов напоминает мне об этом. Давно испытанно правило гласит: «Всегда располагайся в середине вагона», однако офицер на вокзале не смог мне в этом помочь.
Вагоны Chemins de Fer Francais довольно грязные. Мебель купе, его обивка покрыты пылью. А у меня при себе нет ничего, что можно было бы подстелить на сиденье, чтобы улечься. Но поскольку мне вовсе не хочется лежать на грязном красном бархате сиденья просто так, достаю и расстилаю на нем свежую белую рубашку – больше на том месте, где будет лежать моя голова – у внешней стены противоположной двери купе.
Когда я просыпаюсь уже ясный день. Сажусь и смотрю сквозь покрытое грязью окно: передо мной в дымке раскинулось серое море развалин с несколькими причудливыми, словно утесы в море остатками брандмауэров. Этот вид повергает меня в шок. И это при всем притом, что я уже видел, Бог знает сколько разрушенных городов, и должен был бы давно привыкнуть к виду разбомбленных зданий. Но я приехал прямо из Парижа, а Париж стоит целехонек, как пасхальное яйцо. За окном должно быть лежит Аахен. И тут я вздрагиваю от испуга за то, какой путь предстоит пройти нашему поезду: Кельн, Дортмунд, Ганновер…, т.е. города, которые вновь и вновь будут подвергнуты бомбардировке, ведь все зенитные средства сосредоточены теперь именно на защите столице и вокзалов. Только в этом случае обеспечивается постоянный проход поездов, несмотря на все разрушения.
А Гамбург? Судя по всему сейчас должно быть 7.25, но мне не приходится смотреть на часы, дабы узнать точное время, т.к. уже ясное утро, да и вокзальные часы более не существуют.
Разрушенная Германия! Перед глазами мелькает калейдоскоп событий. Я уже почти забыл Гамбург. А может, просто усилием воли вытеснил его из памяти? При всем при том, в Гамбурге было довольно тесно: помню, в гостиничном номере, на паркете вокруг меня лежали с полдюжины зажигательных бомб, а разбитая стеклянная крыша отеля Райхсхоф сыпалась мне на голову стеклянными брызгами.
Я был в неведении целый день, но не узнал почти ничего: один троглодит сменял другого, и я был уж точно одним из них. В Гамбурге погибло более 40-50000 человек. Голод, жажда, но я, во что бы то ни стало, хотел найти дом моего товарища по комнате, Борхера. Иногда, как это ни странно, я чувствовал себя неловко: мне грезилось, словно это Я – тот, кто спровоцировал нападение.
Моя первая увольнительная в Гамбурге! Она была словно экскурсия в рай. Какое же было благо избавиться от всех этих унтер-офицеров! Комната отеля, через окно льется тихая музыка из расположенного внизу зала; ванна и теплой воды столько, сколько хочу, мохнатое полотенце. А потом – так мыслил я себе – в парикмахерскую и под люстрами, в окружении мрамора, потягивать кофе с горячей булочкой.
Но внезапно вмешался черт…
С моей старой Родиной все кончено. Все разбомблено и сожжено. Даже городской склад в Хемнице не избежал этой участи, склад, куда стаскивались все наши пожитки, даже пианино и одежда, что я приобрел в Дрездене. Вот еще один поворот калейдоскопа событий: Наш дом продается с аукциона: даже ванны, полные замоченного белья вывезли из прачечной.
Должно быть был очень красивый пожар, когда этот огромный мебельный склад был подожжен канистрами с фосфором. Жарко горело! И наш домашний очаг тоже сгорел дотла. Больше меня ничего не связывает с Хемницем. Остается лишь комнатушка в домике старого Шола на опушке леса в Фельдафинге, с румынскими жилетками на стене, как память о моей поездке по Дунаю, и прочие недавно собранные мелочи…. А еще ателье в Академии, в Мюнхене – при том условии, что кто-нибудь другой не устроил там себе уютное гнездышко. Так же и при условии, что Академия вообще еще стоит на том же месте.
«Omnia mea mecum porto» – это латинское изречение иногда просто автоматически выскакивает в нужный момент.
Черт его знает, что ждет меня в Берлине! И если этот же черт захочет, то навряд ли мне удастся вернуться во Францию. При более тщательном раскладе это будет значить одно: Бретань для меня потеряна навеки…
Кельн! Город полностью разрушен. Мне точно известно, когда это произошло: 30 и 31 мая 1942 года, уже почти два года. Тогда здесь разгрузились более тысячи самолетов противника. Тысяча самолетов! Я не могу даже вообразить такое количество бомбардировщиков в воздухе! Десяток, ну пятьдесят, куда ни шло, но 1000?!
Смотрю и смотрю, не отрывая глаз от окна. Как смогут когда-либо жить в этих пустынных, огромных развалинах люди? Самим противоречием всему является то, что в этих полях сплошных руин все еще царит жизнь! Союзники наяву показали нам, что такое ковровое бомбометание: в марте 1943 года полностью разрушен город Эссен. Двумя месяцами позже плотины южнее Рура – Мёне, Эдер, Зорпе…. Тысячи людей утонули. А из британских Ланкастеров были сбиты лишь 8 штук. Все это наводит на грустные размышления.
Мимо проплывают небольшие городки: на улицах никого. Все серо и бесцветно: Германия – словно черно-белый фильм ужасов. И вновь вижу одинокий брандмауэр. Бледные ромбы по длине комнат, которые лежат в середине узких, высоко-задранных четырехугольников: Это остатки лестничных клеток. Все в целом лишь один большой, даже гигантский альбом образцов обоев.
Наш состав останавливается на какой-то маленькой станции. На перроне, в окружении пехотинцев, сестра Красного Креста раздает им что-то из большой, алюминиевой кастрюли…. Кажется это чай. Нужно бы размять ноги. Запираю купе и иду попытать счастья.
В Ганновере заливаются сирены. Господи, опять! Словно мне недостаточно испытаний воздушными налетами! Во всяком случае, наш поезд останавливается, и, судя по всему, долго простоит. Однако кажется это не налет, а скорее перелет самолетов через город. Разрушать здесь очевидно нечего, т.к. весь город давно лежит в руинах.
Внезапно состав содрогается. Вагоны с шумом ударяются друг о друга, потом начинают равномерное движение. «Неплохо бы ему сначала поучиться», – мелькает мысль, имея в виду машиниста. От колесной пары раздается протяжный завывающий скрип, тут же скрип повторяется вновь – кажется, мы пересекли целое поле железнодорожных стрелок. Поезд вновь останавливается. Да что там происходит?
Наверняка поезд опоздает на несколько часов.
И опять возвращаюсь мыслями к самой первой своей поездке в Париж. Тогда все произошло настолько быстро, что я не успел и очухаться: едва лишь меня одели в форму морского артиллериста, выдали форменную куртку и фуражку, как я был «выброшен на фронт» – с молодцеватой выправкой и умением четко приветствовать других военнослужащих, однако, совершенно не зная корабельных порядков.