Я так сжимаю зубы, что мышцы скул заболели: теперь Я должен принудить командира эсминца, атакующего нас сверху – телепатически приказать ему – взять правильный курс. Нет! Сейчас это звучит с точностью до наоборот: для него ошибочный, а для нас правильный курс. Эсминец должен сделать, в то время как мы уходим на левый борт и описываем полукруг, по-ворот на правый борт: этот сукин сын должен приказать: «Board!» .
Сосредоточившись, направляю всю свою волю, словно сконцентрированный в узкий пучок луч, на него. Картина одетого во фрак гипнотизера стоящего впереди на помосте летней сцены городской ярмарки пронзает мне мозг: Его пристальный взгляд, вспышки света исходящие из головы. Мэри Бакер Эдди и ее религиозная секта «Христианская наука» – тоже ставили умственную силу во главу угла. «Science and health – with mother-church in Boston…» .
С силой сжав веки, пытаюсь создать еще большую концентрацию мысли в одной точке. Хорошо еще, что я знаю, что английское слово «board» означает правый борт.
И опять щелканья и потрескивания этого трижды проклятого Asdic! Командир приказывает обеим машинам идти на среднем ходу. Теперь он определенно должен знать, как долго сможем мы выдержать такую роскошную скорость хода. Совершенно неэкономичную, кстати говоря. На полном ходу тока в аккумуляторах хватит всего на полчаса. Затем подойдут Jonnies и наступит нам fini .
По ритмичному вздрагиванию моей левой руки можно видеть, как сильно бьется мое сердце... Я не могу влиять на его биение, но могу выжать воздух из легких, пока они не опустеют. Пульсация крови становится из-за этого еще медленнее. Я чувствую ее стук в висках. Не-достаток кислорода уже просто давит меня. Но мне пока еще удается победить это давление сильным глотанием. А в следующее мгновение мне буквально разрывает рот: С молниеносной быстротой я вкачиваю в себя кислород, до тех пор, пока легкие не начинают болеть.
Снова и снова звонко пощелкивают, жужжа, ищущие импульсы по телу лодки. Мне отлично известно: При попадании волн Asdic на прочный корпус происходит преобразование энергии, которое превращается в лодке в акустические сигналы. Почему, как – этого нам никто не рассказывал. Но вот оно – в реальности! Гидролокатор Asdic работает в полосе ультразвуковых частот. Неснаряженные пловцы в воде вероятно тоже должны чувствовать определенные частоты его импульсов... Вот вдруг раздается звук, похожий на звук, производимый маленькими камушками
встряхиваемыми в ботанизирке, переходящий затем снова в до ужаса странный щебечущий скрип, напоминающий звук, когда проводишь ногтем по зубьям расчески. А вот гидролокатор эсминца пронзительно визжит, долбя или барабаня по корпусу лодки. Каждый раз звучит иначе. Зачастую и вовсе нельзя определить эти проклятые шумы.
Мой старый наставник – инженер-механик в училище – как-то сказал: «Звучит так, словно коза срет на барабан своими катышками».
Четыре, пять взрывов. Никаких сомнений: Они все еще пасут нас.
А что делает командир? Он стоит, опершись рукой на колонну перископа, словно
задумавшись. Старик сейчас сказал бы: «Улетел мыслями!» Или: «Это будет вам стоить, в целом, пару килограмм сосисок – включая транспортные расходы на доставку хлопушек...».
Опасность глубинной бомбы можно рассчитать по шумности ее взрыва. Даже в 200 метрах от цели бомбы могут греметь довольно сильно. Но здесь на нас валятся чертовски тяжелые бомбы. Конечно, меньшего калибра, чем обычно, но чертовски тяжелые...
Наверно никто еще не видел взрывов тяжелых глубинных бомб на глубине. Через иллюминаторы с бронированными стеклами или смотровые отверстия размером с тарелку водолазного купола это можно было бы отследить. Но у нас таковых не имеется. Представляю себе огромный, словно белый огненный вяз, раздутый взрыв в черноте морской глубины, и раскаленный и сияющий одновременно фиолетовым цветом. Взрывы вблизи имеют острые, резко очерченные контуры. Если же бомбы взрываются далеко, то молния взрыва теряет свой резкий абрис, она истирается и становится размытой, словно черта проведенная углем.
Поворачиваюсь и смотрю на акустика. Он закрыл глаза, втянул губы внутрь рта: Таким образом он смотрится как терпеливый зритель на концерте. Во фронтальном освещении из прохода его лицо выглядит совершенно плоским и без текстуры: как фото при свете вспышки.
Мне не нужно слышать все, что сообщает акустик. Я уже знаю, что он имеет минимум две цели. Я вижу это по его манере поворачивать ручку настройки своего приемника: сначала быстро по всему кругу, затем коротко туда-сюда, затем снова по всему кругу. И одновременно на одном и на другом месте круга возникают короткие всплески: цели. Итак, два эсминца! Два – по меньшей мере. Катеров здесь вроде не видно.
От новой серии бомб прыгают и дребезжат листы настила.
Наконец командир дает новую команду рулевым. Приказывает повернуть влево. Если мы здесь хотим выйти, то командир должен был трижды все продумать. Но как ему одному удается по сведениям, которые кричит ему акустик, связать воедино картину положения нашей лодки и описывающих кривые, атакующих нас эсминцев противника? Трехмерный слалом с черной повязкой на глазах, это именно то, что здесь и происходит.
Первого помощника нигде не видать. Но не может же он просто так слинять куда-то! Он должен быть в централе. И тут я обнаруживаю в кормовом отсеке съежившуюся в углу фигуру: Присмотревшись вижу, что это первый помощник: сжался там в комочек!
Инжмех поставил правую ногу на опору руля глубины, уперев локоть в колено. В таком странном положении он бросает время от времени обеспокоенные взгляды на командира. Вид такой, будто он срочно хочет просить его уйти. Но тот сидит неподвижно, как модель в рисовальном зале Академии. Центральный пост скудно освещен, а теперь еще и толстые слои дымки кружатся в помещении. Я могу видеть лишь призрачные фигуры в этом тумане. Командир прислонился спиной к тускло-серебряно парящей в тумане колонне перископа, одна ноги в сапоге вытянута горизонтально. Правая рука лежит на ноге, а левая засунута в карман брюк. Даже не могу определить, на чем он сидит.
Чертова вода в лодке! Могу только надеяться, что поступление воды остановлено. Если лодка станет еще тяжелее, это не сможет больше сочетаться с нормальным ходом на электромоторах – во всяком случае, не слишком долго.
Мы должны откачивать ее, откачивать не переставая! Если бы мы могли откачивать ее постоянно, я бы себя лучше чувствовал, по любому! Но основной водоотливной насос наверное сам черт сконструировал: Он – превосходный источник шума, созданный для привлечения внимания противника. Наш водоотливной насос можно услышать на палубе корабля, там, наверху, незащищенным ухом.
Никаких шансов! Ждать! Ждать и пить чай... Эти проклятые, стекающие капли падают мне прямо на голову! Они выводят меня из себя! Произношу слова в такт падающим каплям: Из себя... Из себя...
Вот уж выражение: Хотел бы я увидеть хоть однажды, как кто-то выходит из себя, из своей кожи.… И внезапно вижу, как наяву, ярко-красное тело мужчины, его мышцы без кожи, в моем анатомическом Атласе, и рядом с ним лежащую словно мешок, кожу.
Новый резкий треск – и тут же еще и отзвук бомб! Лодка дает дифферент на корму как испуганная лошадь, желающая рвануть вперед: Она сильно вздрагивает и рвется в сторону. Если теперь ослабнут крепления или фланцы дадут течь, то зеленое море рванет внутрь...
Перехватываю несколько испуганных взглядов: Серебрянки! Один исказил лицо от явного страха, словно корчащий рожицы ребенок.
Сколько уже длится весь этот балаган? Решаюсь взглянуть украдкой на часы на моем левом запястье. Но так не могу различить стрелки. При этом слабом свете я должен поднять руку или опустить голову, однако, это было бы слишком явное движение. Не шевелись! Будь как все...
А командир? Туман в централе стал прозрачнее, но по выражению лица этого человека нельзя ничего узнать. Он смотрит рассеянным взглядом. У него странный, как бы обращенный внутрь себя взгляд…
Снова грохот и треск. Неразбериха колотушек литавр и кузнечных молотов. Вихри литавр и отдельных щелкающих ударов. Под этот хаос взрывов не могу вспомнить ни одного стихотворения.