А коротышка буквально гимнастикой занимается перед фронтом стоящего на солнцепеке экипажа и представляет себе, что он тужится имитировать оратора: Чистое сумасшествие!
Но чего я хочу?
В Бресте это было также, до тех пор, пока янки не придвинулись, не иначе чем здесь!
Кого интересовали в Нормандии те скотобойни?
Это относится также и к моему новому опыту, что где-то может бушевать война, настоящая война с тяжелыми орудиями и бомбардировками, а всего лишь в нескольких километрах от смертельной битвы, нам видятся только молнии и гром – в виде красивого фейерверка.
Теперь все изменилось! Теперь им приходиться всерьез рисковать в Бресте своими шкурами! – Как красиво это звучит – «своими шкурами»! В действительности у наших парней в Бресте будут в клочки разорваны взрывами тела, и жизнь больше не появится в них. Сейчас из них просто делают мясной фарш.
- «Дважды прокрутить?» спрашивал меня мясник, когда я приходил в лавку за мясным фаршем, чтобы бабушка смогла сделать кенигсбергские клецки .
Бедолаги в Бресте будут также прокручены дважды. Тяжелая артиллерия и сверх этого налеты бомбардировщиков – мало не покажется! Все вместе равно пятикратной прокрутке фарша. А здесь эти идиоты ведут себя так, словно вовсе не знают, что идет война, и этот господин «Шеф» может позволить себе заниматься пустопорожним трепом... После медосмотра адъютант сообщает мне, что я должен предстать через 10 минут перед командиром Флотилии. А могу ли я позволить себе прежде принять душ или искупаться, интересуюсь у него.
- Нет, ни в коем случае!
Хорошо, будем вонять грязью и сраньем!
На стук в дверь командира флотилии не раздается никакого ответа. Значит, снова сильно и отчетливо постучать согнутым правым указательным пальцем и затем нажать ручку двери.
Охренеть, как здесь все выглядит!
Шефа нет в его лавке – лично нет, но все стены заполнены им: В позах героя повсюду он.
При этом много фото дамочек и пластинок с музыкой, и все под стеклом и в рамках. Большая картина показывает его на балконе, а внизу многочисленные люди машут букетами цветов и высоко тянут руки в нацистском приветствии. Балкон, наверное, принадлежит ратуше. «Родина приветствует фронт!» – так должно быть звучит название картины.
В витрине со стеклянными дверцами стоят кубки. Хочу проверить, поступили ли они от Стрелкового клуба, кегельного клуба или еще откуда-то, когда с сильным скрипом распахивается дверь кабинета адъютанта: Коротышка с прилизанными волосами и одним лишь банным полотенцем на теле, которое едва покрывает больше чем его член входит в кабинет!
Тысяча чертей, господин шеф Флотилии уже принял душ! В сравнении со мной ему вовсе это было не нужно, но он позволил себе эту роскошь, заставив меня ждать.
Я настолько озадачен, что вынужден буквально откусить себе язык, чтобы держать рот на замке и лишь вполовину отыграть приветствие, едва вскинув руку.
- Вам надо бы пару-тройку часов под душем провести, – бросает коротко шеф Флотилии и это меня снова раздражает, так как он внезапно шепелявит и голос его звучит так, как будто раздается не от письменного стола, а из угла кабинета.
Я не знаю, следует ли мне улыбнуться в этом месте или стоять как истукану. Не имею никакого представления, сколько формальности должен я показать, когда военный начальник стоит передо мной, с него капает вода и он почти неприкрыт. Мелькает мысль: Как наездник на козле: В этом я разбираюсь. Мой опыт научил этому! Я, правда, не знаю, как я должен бы реагировать на этого ездока на козле, как должен был бы его приветствовать, если бы проходил мимо с вскинутой в приветствии рукой – в этой ситуации я ничего не понимаю!
- Итак, Вам пришлось, наверное, немало пережить за время этой Вашей поездки? – шеф Флотилии опять шепелявит.
Стою и не знаю, что я должен сказать в ответ. Как я должен вообще реагировать? Держать морду топором? Или показать, как я настрадался? Желая все ускорить как можно скорее, отве-чаю вежливо-надменно:
- Прошу господина капитана, предоставить мне машину...
Эти мои слова видно здорово озадачили Шефа. Он хмурит брови, так как не находит слов для ответа, втягивает губы и рассматривает меня с явным любопытством. А нет ли у него, например, уже сообщения обо мне из Парижа? Но если бы такое произошло, то имелись бы явные тому признаки. Коротышка, конечно, не является хитрецом или актером. Но почему он молчит? Неужели просто от того, что здесь никто не реагирует на слова нормаль-но?
- А вы знаете, – наконец он начинает, – мы рассчитывали встретиться с Вами немного раньше.
Из меня прямо так и рвется: Да знаю я, знаю! Едва сдерживаясь, проглатываю слова.
- Командующий подводным флотом хотел встретиться с экипажем подлодки и затем взять Вас с собой в Париж, но Вы прибыли, к сожалению, с опозданием...
Это уже ни в какие ворота не лезет! думаю про себя.
Его слова звучат как упрек.
Единственное, что я могу теперь сказать, это:
- Я не считаю, что это вина командира, в том, что он упустил Командующего.
Меня бесит то, что я, вместо того, чтобы высказать все это как можно более холодно, произношу всю фразу с заиканием.
Либо Шеф впал от жары в полудрему, либо по другой причине, только он никак не реагирует на мои слова. Но затем, наконец, все же произносит:
- Я, конечно, знаю, что Вы нуждаетесь в транспорте. Только хочу привести одну пословицу: «Подлец, кто много обещает, но ничего не исполняет!»
Шеф флотилии аж сияет от уверенности в правоте своей литературно окрашенной речи, и да-же предлагает мне кресло.
Могу только удивляться своему визави: Ни следа торопливости или бремени забот. Этот человек производит впечатление человека довольного собой и всем миром. Лицо словно только что отполировано, румяные толстые щечки поблескивают. Всем своим видом буквально копия Наполеона. Он должно быть перенял способность бросать взгляды от Ганса Альберса . Там, дома, он, играет роль дерзкого ловеласа. Таким хочет народ видеть своего носителя Рыцарского креста – особенно дамы.
Соберись! Приказываю себе.
Ведь не могу же я позволить этому напыщенному ослу просто так от меня отделаться! Ну а теперь выложим на стол пластинку с военными формальностями и поставим иглу в звукоснимателе на полную громкость:
- Прошу господина капитана еще раз обратить особое внимание на то, что меня безотлагательно ожидают в Берлине!
- Вполне возможно, господин лейтенант, но даже я не могу приказать машине для Вас вырасти на пустом месте... Что это за такие важные для войны документы, что Вы тащите с собой? А где вообще вся эта Ваша хрень?
- Курьерскую сумку я сразу же приказал адъютанту закрыть в сейф, господин капитан. Все материалы секретны, господин капитан.
- Полагаю, это все должно было поступить к Командующему в соответствии с имеющимся служебным порядком!
- В Бресте уже понимали, что Анже не продержится долго, господин капитан. Кроме того, мои собственные пленки уложены отдельно и находятся там же – они предназначены для Отдела пропаганды Верховного командования вооруженных сил.
- А если кто-нибудь их у Вас украдет?
- Я ни на минуту не оставляю сумку без надзора, господин капитан.
- А что произойдет, если Вас захватят в плен по дороге?
Я буквально киплю внутри, но все еще могу совладать с собой:
- Я бы хотел еще просить Вас выдать мне пару ручных гранат, господин капитан...
- Звучит довольно авантюрно, господин лейтенант.
Как же это уже достало меня: Куда бы я не прибыл, везде наталкиваюсь на тупость и летар-гию.
- Черт, ну так что же нам делать? – произносит задумчиво мой визави и постукивает кончиками пальцев по крышке стола. Таким образом, он некоторое время играет задумчивость.
Я же остерегаюсь молвить хоть слово. Бог его разберет, что он знает о своем адъютанте.
- Я предполагаю, что Вы уже готовы к выезду – какой пока еще есть в La Rochelle – и, пожалуй, смогу помочь. Я сейчас позвоню. Впрочем, мой адъютант позаботиться о Вас. Довертесь..., – и, говоря это, господин шеф Флотилии впивается взором мне в глаза, – ... ему.
- Нижайше благодарю! – отвечаю и слегка приподнимаю при этом зад из кресла.