В офицерской столовой сидит, совершенно погруженный в себя, командир.
- Вы, конечно, уже слышали, – он говорит медленным от усталости голосом. Его внезапно словно пронзает удар электротока, и пока не он сумел вновь совладать с собой, хлопает своими грязными кожаными перчатками по круглому деревянному диску маленького кофейного столика, стоящего перед нашими креслами. Кожаные перчатки: Командир был, наверное, в Бункере, на подлодке.
В первый момент замечаю, что он все еще одет в грязную бортовую одежду. Наверно у него нет ничего другого, кроме этой уже сильно воняющей робы.
Типично для нашего соединения: Командир, вывозящий из Бреста серебрянопогонников с набитыми барахлом вещмешками и чемоданами, но при этом вынужденный оставить собствен-ные пожитки...
- Переброска в Берген? – спрашиваю в лоб.
Командир ведет себя так, словно не слышит меня. Да, он даже закрывает глаза, но не так, будто желая заснуть, а словно погружаясь в глубокие размышления. Только когда проходит це-лая минута, он открывает глаза и произносит, как в недоумении:
- Берген – в том-то и дело! – и затем, к моему удивлению, бросает: – На этой-то лодке? Это же лишь плавающая куча железного лома! Здесь никто не делает ремонта необходимого лодке...
Такого жалобного тона я еще никогда не слышал от этого человека. Меня охватывает чувст-во стыда: Я, вот, могу сделать отсюда ноги и попробовать вырваться, но командир и его экипаж приговорены к тому, чтобы снова идти на своей смертельно больной подлодке – или оставаться во Флотилии, пока и здесь не начнется бой за этот укрепрайон.
В этот момент приходит Крамер, и командир меняет тональность:
- Так Вы хотите попробовать своего счастья на шоссе ..., – говорит он как бы между прочим, обращаясь ко мне.
- Вы бы видели, на какой колымаге! – вмешивается Крамер.
Крамер оказывается тем, кто сумел перевести командира на другие мысли.
- Достойно уважения! – добавляет он и в самом деле делает так, что все же побуждает команди-ра выбраться из его меланхолии наружу, для осмотра моего «ковчега».
Крамер ведет себя как гид и устраивает настоящий информационный обход вокруг газогене-ратора. Затем наблюдает за тем, какое впечатление этот обход произвел на командира. А тот морщит нос и на выдохе произносит:
- Производит сильное впечатление! Что пожелать в таком случае, в таком особом случае, кроме ни пуха, ни пера?
Не лезущий за словом в карман Крамер восклицает без тени смущения:
- Чтоб все четыре колеса спустили! Скажу так. Или даже пять! Если этот драндулет вообще имеет запасное пятое колесо.
- Touche bois! – театрально отвечаю Крамеру.
- Прямо сразу! – и Крамер с совершенно покорным видом отходит к двери, за которой раньше исчез адъютант, и три раза сильно стучит по ней кулаком правой руки. Проходит несколько секунд, когда на этот стук из двери выскакивает адъютант и являет нам свою красную от ярости рожу.
Но теперь Крамер полностью владеет ситуацией. Он изображает подобие поклона, затем расшаркивается и делает широкий полувзмах правой рукой по большой дуге, как если бы дер-жал в руке треуголку, и вдобавок произносит в своеобразной декламационной манере:
- Ваш слуга, благородный князь, просит тысячу раз прощения – хотя, по его скудному разуме-нию, подобное нарушение Вашего творчества принципиально нельзя прощать до окончатель-ной победы!
- Занавес! – подытоживаю я, и адъютант, в самом деле, скрывается, как если бы был обязан подчиниться моей команде, за дверью.
- Вот и славно! – резюмирует Крамер. – И когда же Вы стартуете?
Я задумываюсь на какой-то момент, и говорю:
- В пятнадцать часов.
- Но не сегодня же?
- Именно! У меня земля буквально горит под ногами...
- Я Вас теперь вполне понимаю, – быстро прибавляет Крамер.
Командир моргает, будто в раздражении и спрашивает:
- Чертовски любопытно, как Вы хотите пройти на этой колымаге весь путь?
- Опыт – лучший учитель! – отвечаю. – По крайней мере, попытаемся.
- И Вы готовы рискнуть жизнью ради такого вот опыта?
- Почему бы и нет?
- Тогда с Божьим благословением и нашими молитвами думаю, у Вас все получится...
- Не забудьте прислать нам открытку! – острит кто-то из-за спины.
Всего несколько слов, и все же, они так на меня воздействуют, что я вынужден сглотнуть слезы.
Разыгрываю приподнятое настроение, а в действительности мне становится так тяжело на душе, когда вижу понуро стоящего командира у нашей колымаги, и так внезапно печально, что я готов зареветь.
Водитель стянул с себя френч и рубашку. Так, в штанах, пояс которых на широких подтяж-ках натянут ему почти до сосков, и в слишком большой пилотке на голове, с руками, по локоть заляпанными сажей и с широкой черной полосой на правой половине лица, наш водитель является гротескской карикатурой на германский Вермахт.
Бартль и этот гном – ну и пара!
Мой экипаж из этих двоих мог бы показывать себя за деньги в паноптикуме. А смогут ли оба моих воина, в крайнем случае, достаточно быстро выбраться из «ковчега»? Мне бы сейчас приказать, прежде всего, «кучеру»: Если мы внезапно попадем под обстрел – слишком сильный обстрел – то ничто не предпринимать, как выскочить вон и ноги в руки. Но этими словами, думаю, только сделаю его еще более нервным. И тут меня буквально бьет по голове: Мой «кучер» все еще не имеет приказа на марш.
Мне нужно срочно к зампотылу. Он замещает Шефа Флотилии. Он должен снабдить «куче-ра» необходимыми документами. Несмотря ни на что, в этой войне все еще есть управленцы.
Я сегодня не видел зампотылу, а вот теперь его нет и в кабинете.
Перед Административным бараком навстречу мне топает Бартль.
Он тоже разыскивает зампотылу: Бартль еще не получил наше продовольствие.
- Ну и свинство здесь – полное свинство! – жалуется он.
Я посылаю его разыскать зампотылу в офицерской столовой или где-то еще.
- И поспешите! – призываю ему. От сильного нетерпения я чуть не трясусь.
Наконец издалека вижу зампотылу вышагивающего по аппелльплацу. Этот парень имеет ти-пичный взгляд таможенника. Уже при нашей первой встрече зампотылу осмотрел меня так, будто я спрятал на теле всевозможную контрабанду.
Стою с ожидающим видом. Но затем все мои правила благостного поведения внезапно ка-тятся к черту, и я повышенным тоном обращаюсь к нему:
- Нам безотлагательно нужен приказ на марш для нашего водителя и продовольствие на неделю на трех человек. И если Вы немедленно не сделаете это, то будете виноваты в умышленной задержке нашего выезда!
Этот соня очевидно понял всю серьезность ситуации: С солдатской книжкой «кучера» в ру-ках он исчезает в направлении своего чулана.
Внутри «ковчега» обнаруживаю два красных взбитых одеяла с подлодки.
- Это что? – спрашиваю Бартля.
- Лучшего не нашлось, господин лейтенант.
- От них вонь – хоть святых выноси!
- Уже нет, господин лейтенант. Я их основательно проветрил и обработал, кроме того, «Колиб-ри».
- Это должно дать в итоге чудную смесь.
- Так точно, господин лейтенант.
- Ладно. В крайнем случае, мы можем выбросить их. Но я не хочу сидеть в этом аромате и бо-роться с блевотой.
Бартль недоумевающе смотрит на меня.
- Я иду на крышу! В середине уберете один мешок попозже – там я и прикорну.
- Вы, господин лейтенант?
- А Вы полагали, что я захочу гарцевать с Вами на этом вонючем толчке?
- Так Вы хотите ехать наверху, господин лейтенант? – повторяет Бартль растерянно.
- Ну да! Не прямо сразу – но когда станет невыносимо, то, конечно же!
Так как Бартль кажется, все еще не понимает меня, спрашиваю его:
- Скажите-ка, для чего подводной лодке башня?
- Для наблюдения, наверное.
- Точно! А как Вы думаете, мы заметим, что происходит на местности, если будем все вместе сидеть в кабине, словно сардины в банке, чапая по вражеской местности?
Глаза Бартля освещаются от внезапного озарения.
- Еще и вражеские самолеты-штурмовики могут налететь, – произносит он.
- А теперь давайте условимся: Если я своим автоматом один раз стукну по крыше, это значит: «Стой!». Дважды коротко последовательно: «Стой и прочь из машины в придорожный кювет!». А если часто-часто забарабаню рукой: «Воздушная тревога. Прочь с дороги и в ближайшее укрытие» – Ну, это мы еще потренируемся. Думаю, «кучер» это тоже запомнит.