Хотя уже наступила темнота, мы нашли отличное место для бивака: Наш «ковчег» стоит укры-тый в кустарнике.
Все еще по-утреннему свежо. Следовало бы одеться потеплее. Приходится сильно размахивать руками, чтобы согреться и начать двигаться.
Затем проглатываю несколько кусков приготовленных Бартлем бутербродов, пока «кучер» рас-кочегаривает газовую печь.
Вся местность распространяет ночной сон. Пахнет травой и землей.
Когда мы трогаемся в путь, буквально впитываю в себя на крыше «ковчега» настоящий восход солнца без ложных красок и без длинного пролога: Солнце просто появляется над лесом и пронзает ослепительными пиками своих лучей утренний, влажный воздух.
В то время как солнце поднимается все выше над линией горизонта, пар над пашней также уходит в высоту.
Сегодня снова будет жарко.
Утренний свет отражается передо мной на дороге в чистых, отполированных до блеска следах от колес. Я буквально впитываю в себя зарождающиеся на западе облака, мерцание тополиной листвы в легком утреннем ветерке, красные точки зрелых плодов в чаще кустов шиповника и оранжевые и не совсем еще созревшие. Небо надо мной напоминает внутреннюю сторону ог-ромного, опрокинутого над землей тонкого стеклянного купола цвета молочно-голубого опала.
Все еще не имею никакого представления, сколько километров пути находятся в одном из на-ших мешков с дровами. Может быть, спросить «кучера»?
Но думаю, это было бы ошибкой. Я должен довольствоваться тем, что в этом случае совер-шенно не имею voix au chapitre . Но, тем не менее, я в постоянных заботах о запасе дров: Где мы можем разжиться дровами для газогенератора? Однозначно, не в автопарке германского Вермахта. Я даже не знаю, насколько сухой должна быть древесина и как мелко напилена или нарублена. Думаю, сантиметров пять. Но у кого есть дрова такого размера? Мысленно вижу, как мы пилим сухие ветви и мелко рубим их. Пойдет ли так? Годится ли такое питание нашему котлу? В La Pallice мои заботы были направлены только на шины. Забота о запасе дров появилась лишь со временем. Если бы только на дорогах ходили такие же колымаги как наш «ковчег»! Однако я пока еще не видел ни одного газогенераторного грузовика.
В Берлине и Мюнхене имелись такие же агрегаты, но на французских дорогах? Может быть, раньше я просто не обращал на это внимание? Теперь нам бы здорово помогло, во всяком слу-чае, конкретно мне, если бы в следующем местечке такой грузовик стоял бы у обочины, и мы смогли бы провести меновую торговлю с его владельцем: Дрова для газогенератора против пайка с подлодки. Шоколад и сигареты тоже сгодились бы. И все это за ничто иное как немного мелконарубленных дровишек.
Читаю на указателе «Val de Loire – pays des ch;teaux et des grands vins» . Как бы не так! бор-мочу тихо. Затем перебираю в голове названия ландшафтов Луары от самого ее устья и произ-ношу их: Pays Nantais , Anjou , Blesois , Orleanais … но одно название определенно вылетело у меня из головы. Начинаю сначала, и вскоре уже вспоминаю его: Touraine .
В нашей ночной поездке мы, кажется, здорово отклонились от маршрута на запад. Неужели мы едем полукругом? Если бы мы только выехали к Луаре, то нам не пришлось бы больше забо-титься о дорожных указателях и правильном курсе.
Вокруг расстилается нетронутая природа: Не могу насытиться ее видом. Нигде ни воронки от бомбы, ни разрушений. Темно-зеленые, огороженные выгоны для скота, ряды аккуратных, се-ребристо-зеленых, ивовых изгородей, и немного ржавой колючей проволоки то тут то там, лег-ко пробуждающей фатальные ассоциации.
Между раздутыми кронами деревьев мигают косые крыши, но никаких торчащих в небо раско-лотых обугленных стропил, а вздымающийся вертикально вверх спирали сажистого дыма, не внушают ничего иного как картину закопченной дочерна домашней плиты с огромным дымо-ходом. Между лугами на холмах завивающиеся полевые клины – многие уже свеже распаханы. Земля выглядит жирной и плодородной.
Только внезапно вылетевшая из-за дубовой рощи и парящая над ним на неподвижных крыльях какая-то хищная птица пугает меня. Но вот она ввинчивается в узкую кривую и начинает, словно по ступенькам воображаемой винтовой лестницы подниматься еще выше: Птица, поднимаясь над склоном, использует свои инстинктивные познания о тепле исходящем от солнца.
И в этот момент между стволами деревьев что-то блестит, как блеск зеркала: Loire!
Делаю глубокий вдох: Сделано!
И теперь высматриваю подходящее место для привала и вскоре, увидев подобное место, даю сигнал остановиться. Между дорогой и мерцающей водой всего несколько метров обросшего кустарником откоса.
Отдых на реке!
Удобно устраиваюсь на траве и вытягиваю ноги. Теперь не хочу ничего другого как тихо поси-деть.
Прохладный, солоноватый, с примесью затхлой гнилости запах долетает до меня. Пенистые пузырьки кружатся в водовороте, почти рядом с берегом. Луара здесь совсем не такая гладкая и ровная как зеркало. Она – плоский серебряный рельеф между тусклой зеленью острых зарослей камыша.
Это лето!
Только теперь могу почувствовать его по-настоящему. И тут же думаю о лете в Фельдафинге и представить себя рисующим на болоте – коричневую трясину, в которой отражается небо, но не темно-синего цвета, а насыщенного фиолетового.
Лучше не думать о таких картинах – не стоит вовсе думать об этом... Принадлежу ли я все еще тому месту? Что я буду делать в Фельдафинге без Симоны? А что можно теперь делать в Бре-сте? Теперь – в это самое мгновение? И мои мучительно двигающиеся мысли снова и снова порождают вопрос, удастся ли нам это, есть ли у нас вообще хоть какой-то шанс.
Меня одновременно охватывают чувства крайнего утомления и беспокойства. Чувствую жела-ние отдаться охватившей меня слабости, и в тоже время напряженному состоянию: Это все блестящие отражения на воде. Несколько стебельков и их отражение – более чем достаточно для китайской картины тушью .
Формирую прямоугольную рамку-видоискатель из указательного и большого пальца руки, как это часто делают фотографы. Этим я всегда обнаруживаю новые картины: Метелки папоротни-ка, разделенные солнечными лучами, театр теней на воде, речное дно с будто живыми волни-стыми песчаными полосками на нем.
Здесь можно было бы три дня рисовать, как я рисовал в Бретани, черной тушью и акварельны-ми красками. Воду для этого черпать из реки: Луара, представленная на бумаге Луарой – такого не придумаешь! Почему только я раньше не побывал в долине Луары?
И поделом мне: Сердце успокойся! говорю себе, и: Ты нарисовал сотню картин в Бретани! Откидываюсь на траву и думаю под шепот воды Луары о Бретани – моей Бретани. Наш крошечный пляж позади Batz-sur-Mer – сколько там всегда было жизни в песке: стек-ловидные кузнечики, отпрыгивающие в разные стороны при каждом шаге, шляпки раковин на камнях, которые можно было срезать ножом и есть сырыми. От воспоминаний слюна заполняет рот. Морские ежи. Немного их там было – но зато какие, ого-го! Нужно было только остерегаться их чертовых игл: Они внезапно ломались и оставались в коже – особенно опасно оранжевое их содержание! Но как не вспомнить о наслаждениях, которые имелись у M;re Binou : фаршированные couteaux – наполненные ракушки-ножики, запеченные устрицы, очищенные омары...
Надо бы выпить, говорю себе решительно, чтобы остановить полет мысли.
Вино, которое здесь произрастает, было бы то, что надо. Но, чтобы добраться до вина, надо ехать дальше.
Приходится уговаривать себя как упрямого осла: Давай! Вставай и вперед!
Меж кукурузных полей тут и там появляются маленькие четырехугольники с виноградными лозами. Если «кучер» остановится, то сможем украсть пару гроздей винограда. Они выглядят абсолютно спелыми.
Затем снова низкие дома в стиле Вламинка – шарообразные обрезанные деревья перед ними заставляют меня испытывать настоящую антипатию: Мне не видны окна домов. И деревья слишком быстро мелькают перед ними. Все выглядит изящно, будто выточенное, но страшно бесит меня.
Сумасшедшее небо: свет меняется каждые десять минут, в зависимости от того, надвигаются ли на солнце плотные или более тонкие облака или совершенно высвобождают его на какие-то мгновения.
И вновь я вынужден чертовски напрягать зрение: Так как освещение постоянно меняется, све-тотени ландшафта также изменяются.