Если бы меня, как минимум один из моих друзей мог бы увидеть в этом отделанном под орех образе Аники-воина – или хотя бы Симона! Недавно раненый героический немецкий военный корреспондент!
Беру автомат и с осторожностью зажимаю его между ног. Затем стягиваю с головы фуражку. Так, без фуражки, с растрепанными волосами, я выгляжу еще более дерзко. Мой издатель, царь Петр, и все другие знают меня только как чистюлю экстра-класса. Вот бы они теперь удиви-лись!
Проезжаем более крупную деревушку, где дома расположились прямо у дороги и на перекре-стках. Мужчины стоят на углах. Они стоят с таким видом, будто никакой войны вовсе нет. Или это спокойствие перед бурей? Что здесь происходит? Не попали ли мы, не заметив того, в ловушку? Лучше всего я бы приказал сейчас снова остановиться, чтобы схватить одного из них, стоящего на тротуаре и расспросить его, каково здесь положение и есть ли еще плотные немецкие воинские формирования вокруг Парижа.
Где я слышал разговор о настоящем оборонительном поясе вокруг Парижа? Зависит ли от та-кого плотного сосредоточения наших воинских подразделений то, что партизаны не решаются даже пискнуть? – Миф Сопротивления! Я являюсь, конечно, живым примером того, что с этими братишками скорее всего уже покончено. Иначе как бы мне удалось пробиться досюда?
Счастье еще, что дорога настолько хороша. То, что наши колеса все еще катят против всех «карканий» наших доброжелателей, поистине граничит с чудом. Иногда, конечно, меня посе-щает чувство того, что мы едем уже почти на голых ободьях. Хотя щебенка давно бы их рас-трепала на проселочных дорогах. Но даже и на этом гладком асфальте пара выстрелов нас тоже уже парализовали бы.
Теперь дорога тянется сквозь плотный кустарник. Черт его знает, почему я вижу не это царст-во хлорофилла, а фотографии Старика с Симоной на руках, как наяву, которые мне показал зампотылу. Старик в высоких сапогах, Симона – туфли-лодочки на гладких, шелковых нож-ках...
Если бы мои личные фотографии попали быкам из Абвера в руки! Вот бы уж обрадова-лись эти господа!
И внезапно у меня словно пелена спадает с глаз: Ясно вижу пред собой офицера из Абвера и даже слышу, как он скрипуче задает свои вопросы. Они получили мои фотографии!
Поскольку я считал свои пленки безвредными, я не сложил их в чемодан. Мой Contax II в La Baule всегда был у меня в кармане, мал и удобен, каким он и является. И были четкие, увели-ченные снимки: Обнаженная Симона на пляже, яхта, моя складная байдарка, большой матрац...
Ну почему я не подумал об этом раньше? Должно быть, где-то глубоко в нижних слоях моего сознания притаилась эта мысль: снимки Старика в коротких штанишках, в смешной детской шляпке. Зампотылу из La Baule со своей собакой – красивый моментальный фотоснимок на-вскидку.
Собаки-нюхачи всегда имели там достаточно корма и воодушевленно махали хвостами.
Странно: Теперь я могу видеть Симону на моих фотографиях, как Симону наяву – ее темные кудри, темные глаза, испанское парео – на побережье у Le Croisic! Красота, из-под которой видны ее стройные ноги!
Нет, как ни старайся, никак не могу вспомнить и описать ее ноги! От коленей они напомина-ли – как соглашалась со мной Симона – «l;g;rement Louis quinze» . Но именно только l;g;rement…
Эти фотографии были, возможно, даже моим истинным счастьем – так сказать, доказательст-вом моей безвредности и даже еще немного больше: Честно говоря, они были отдохновением для моих нервов. И они окружали меня словно круги на воде. И мое молчание в этом случае было гораздо лучше, чем большой треп.
Но ведь, в конце концов, сам КПС приказал командирам ездить в парадных каретах в достой-ные их визита бордели.
Мы уже давно оставили далеко позади Фонтенбло. И движемся без остановки, поглощая километр за километром. «Ковчег» выдает свое самое лучшее. Нигде ни признака противника. Мы едем одни как перст – «одни как перст» – это, ко-нечно, самое подходящее выражение для нашего сольного проезда. Как-то вдруг дорога темнеет передо мной. Переутомление! Вот черт! Никто не смог бы такого выдержать. Закрыв глаза веками, погружаюсь в полутьму. И закусив губу, пытаюсь также совладать с вновь распространяющейся по телу болью. Укол, кажется, действует не так долго, как полагал штабсарцт.
Внушаю себе: Возьми себя в руки! Ты должен выдержать! По меньшей мере, до Версаля!
Я слышал в гимназии о сотнях картин живописующих населенный пункт под названием «Версаль»: 1870,1918 годов!
Салон-вагон в Compiegne …
Зеркальные залы Версаля!
А теперь Версаль в натуре. Вот это было бы круто!
От сильной боли уже скоро не буду знать, как смогу туда добраться. Боль накатывает и снова стихает, но я знаю, что она вновь возвратится.
«Кучер» не нуждается ни в какой помощи в ориентации на этой местности: Дорожные указа-тели «Versailles» стоят на каждом перекрестке.
Он набирает скорость, будто желая продемонстрировать мне, что «ковчег» еще на многое способен. Меня же гложет одна мысль: Только бы теперь не произошло никакой аварии! Эх, шины, шины, шины...
Недалеко от Версаля проезжаем по старым аллеям. Под этими плотными кронами деревьев мы в полной безопасности от воздушных налетов. Бартль мог бы спуститься с крыши и сесть сзади. Но «ковчег» уже наверно так набит почтой, что для него не осталось никакого места. И, кроме того: Люди должны удивляться виду бородатого домового на нашей крыше. Жаль толь-ко, что я так и не узнаю, за какое такое спецподразделение они нас принимают.
Ну, наконец-то: Здесь, в попутном нам направлении, встречаются на дороге люди – опрятно одетые пешеходы.
Вероятно, сегодня воскресенье, и по этой причине так много людей на улицах. Не имею никакого представления, что за день недели сегодня. Но сейчас совсем не хочу считать.
Пусть будет воскресенье...
«VERSAILLES» – выплывает вдруг перед нами аляповато окрашенный герб города. Мы останавливаемся, и Бартль слезает с крыши, а затем проталкивается и в самом деле уст-раивается на заднем сиденье. Городской парк, пруд, темные от деревьев улицы. Много людей. Не верю своим глазам: Здесь проходят велогонки!
Группа солдат-пехотинцев идет нам навстречу: Пилотки на головах, длинные штыки в нож-нах, на ногах расстегнутые сапоги с коротким голенищем – но никаких пистолетов или винто-вок. Что происходит? Они что, совершают познавательную экскурсию? Разве они не имеют никакого представления о том, что янки уже стоят ante portas? Здесь, кажется, жизнь идет своим совершенно нормальным ходом. Во всяком случае, по пешеходам вовсе не заметно, что наш противник так близок. Что здесь правда, а что лишь игра? Действительно ли эти люди так равнодушны, как они ведутся себя, или они все это лишь симулируют?
Во мне возникает смешанное чувство: Втайне я бы желал, чтобы Союзники продвинулись как можно быстрее вперед. Если бы они хотя бы вполовину больше приложили усилий, то давно бы уже продвинулись вперед.
После чего снова говорю себе: Надо надеяться, что они еще задержатся немного – по крайней мере, до тех пор, пока мы не выберемся на Национальную дорогу в Нанси. И нас уже никто не собьет с маршрута. А от Нанси совсем недалеко до Эльзаса: Здесь уж к бабке не ходи.
А затем ... а затем...
Ради всего святого, только бы ничего не накликать! Черт его знает, что ждет нас в Париже.
Из-за того, что перед нами сортируют транспортные средства Вермахта, мы вынуждены оста-новиться прямо перед витриной магазина: свадебного салона.
За манекеном-невестой чинно стоят щеголеватые манекены мальчика и девочки. Конец фаты невесты закреплен в их гипсовых пальцах. Вокруг витрины, в золотых рамках, висят букеты невесты из искусственных цветов и упорядоченные к композиции всей картины, белые шнуро-ванные бюстгальтеры и белые трусики: Все для невесты.
В следующей витрине все для жениха – не хватает только каких-нибудь особенных кальсон.
Светлый отблеск этого белого великолепия, должно быть, проник в глаза «кучера»: Он по-вернул голову к магазину, сидит и пристально смотрит в раскинувшееся сияющее великолепие. У невесты жемчужные зубки меж кроваво-красных губ и маленькие ямочки на щеках – воплощение прелести.