И это будет самое разумное: Разве только с моей рукой не станет слишком плохо. Тогда мне сначала будет нужен врач – лучше всего в больнице с рентгенаппаратом и всеми полагающимися штучками-дрючками. Но все это мы увидим завтра.
А в следующее мгновение спрашиваю себя о том, как я смогу попасть в Fresnes. Вероятно, мне придется заявить, что безотлагательно нуждаюсь в сведениях от Симоны – привлечь в мою игру Главнокомандующего, сочинить какой-нибудь документ для Главнокомандующего...
Выяснить что-либо завуалированное – что-нибудь в этом раскладе? В любом случае надо быть настороже, если нечто подобное там удастся. Быть на высоте и блефовать вовсю!
Немного вздремнуть – вот что мне сейчас чертовски необходимо!
Если бы я только знал, что происходит с моей головой. Череп раскалывается от боли так, что во всем другом чувствую себя совершенно здоровым. И еще это неприятное чувство дрожи во мне: Страх перед последним отрезком пути? Старый страх, что в последнюю минуту все может закончиться неудачей? Зависть Богов, которые захотят, в конце концов, еще толи покуралесить, толи победокурить? Вздор, чертова чепуха! Все должно получиться.
И наконец, я должен поспать! Но как уснуть со всеми этими картинами в голове? Как вы-гнать из головы картины корчащихся в собственной крови людей на дороге? Картины воздуш-ного налета самолета-штурмовика никак не хотят уходить из мозга.
Было чертовски трудно. Вчера трудно, сегодня трудно. Чистое чудо, что на этот раз мы снова легко отделались. Если бы небесная режиссура хоть на чуточку сработала небрежно – все, ко-нец!
«Устала до смерти», говорила моя бабушка, когда она, присев на табуретку, еле-еле могла хватать воздух открытым ртом. Теперь я такой же усталый до смерти, но одновременно с тем странно возбужденный.
Хочу мысленно увидеть Симону, чтобы уйти от дикого круговорота пугающих меня картин. Однако уже скоро замечаю, что Симона не может мне теперь помочь. То, в чем я сейчас дейст-вительно нуждаюсь – и это для меня будет как бутылка крепкого шнапса – это вид сосков и кисок, сосков стоящих от возбуждения и сосков тяжелых, свисающих грудей и влажных черных лобковых волос окружающих разгоряченную киску...
Картина безмолвного соития в поезде от Savenay до Парижа появляется как-то вдруг и не хочет исчезнуть. Тот экспрессивный номер безо всяких предварительных переговоров – это было что-то! Безмолвное соитие, глаза в глаза, ее кончик носа почти уперся в мой – и затем это медленное кружение, до тех пор, пока я не пал без сопротивления. Трепетное подергивание и острый укус в ухо.
И к тому же ее странный убор: Одетая в черное, словно ангел смерти. Наше молчание полно-стью соответствовало ее черному одеянию, которое она несла на своем теле.
Была ли она немая в самом деле – или же всего лишь притворялась?
Я то просыпаюсь, то засыпаю, проваливаясь в тревожный полусон. Во сне вижу пожар сжигающий Париж. Пожар от Blois проецируется в моей голове, тысяче-кратно увеличиваясь, словно почтовая открытка Парижа. Как пожар Рима! думаю во сне. Но затем над Парижем появляется небо полное фейерверка, лучи которого гибнут, разлетаясь во всех направлениях и вспыхивая огненными солнцами... И это совсем не походит на Рим.
Мне кажется, что какое-то лихорадочное напряжение с такой силой сжимает мне челюсти, что я еле-еле могу дышать. Ночной кошмар?
Замечаю, что весь покрыт потом, и встаю, чтобы сделать глубокий вдох и охладиться.
Значит, курс на Fresnes…
А может я уже наложил в штаны от страха перед этим событием? Почему мой пульс так час-тит? Почему мне может не удастся попытка вытащить Симону?
Не пройдет слишком много времени, как дела у этих мордоворотов из СД пойдут совсем хре-ново. Они, конечно, будут здорово нервничать, чуя свой конец.
И за шутов они нас навряд ли примут – даже несмотря на наш вид.
Париж
Когда я утром завтракаю чашкой горячего коричневого бульона с требухой, стоя за нашей колымагой и обдумываю, должен ли я снова заползать в нее или нет, то почти вываливаюсь из деревянных сабо, так как все вокруг меня внезапно вертится в странном хороводе. Бартль бук-вально прыгает мне на помощь и поддерживает меня за правую руку:
- Что с Вами, господин обер-лейтенант?
- То, что и должно уже было случиться – мне дурно!
- Я думаю, нам следует сначала...
- No, Sir! Сначала мы должны направиться в Fresnes, а там посмотрим. Если возможно, то я бы хотел выпить чашечку кофе – вот это было бы дело!
- В нашей квартире есть немного, господин обер-лейтенант, – отвечает Бартль.
- Да бросьте, Вы, Бартль. Нам надо посмотреть, как будем ехать дальше... Я поеду внизу.
- А должен ли я ...?
- Нет! Устройтесь снова между почтой. А как насчет шин?
- Ничего, господин обер-лейтенант.
- А с дровами?
- К сожалению, только два мешка, господин обер-лейтенант.
- Ну, все-таки! Мы и так были на высоте. Ладно, в Париже что-нибудь присмотрим...
Мне постепенно становится лучше от нашего разговора.
- Ну, бросайте уже, наконец, Ваши ленивые кости, Бартль.
И теперь пора выбрать направление нашего движения! Размышляю: Боже! Я все еще не знаю, как мы доберемся до Fresnes. Я должен был еще вчера вечером узнать, где лежит Fresnes. Значит, снова к комендатуре. У них, конечно, наверняка есть точный план Парижа. Две уборщицы-француженки убираются в помещениях, и, как и всегда, отвратительно воняет Eau de Javel. И еще никого нет на службе!
Хочу уже заорать от ярости, но тут приходит Бартль с каким-то вахмистром, который видно разбирается в делах. План города, говорит он, у него есть. И теперь я могу определить, на-сколько все хорошо складывается: До Fresnes всего лишь один шажок! Кто бы подумал!
- Ехать туда немного сложно, господин лейтенант. Но главное направление – это ехать просто на восток!
Так или иначе, придется посвятить Бартля в мои планы. Засчитываю ему в заслугу то, что за время всей поездки он ни слова не произнес о Симоне. При этом никакого сомнения, что он хорошо знает и о Симоне и о ее делах во Флотилии.
И тут Бартль спрашивает меня:
- А почему, собственно говоря, нам надо попасть в Fresnes, господин обер-лейтенант?
- Так как там располагается тюрьма, и в этой тюрьме должна сидеть одна юная дама, которую Вы достаточно хорошо знаете...
Услышав это, Бартль смотрит на меня настолько ошеломлено, что почти беззвучно произно-сит:
- Мадемуазель Сагот?
- Так точно-с... Я должен попытаться связаться с нею.
Бартль смолкает. Он стоит с таким видом, будто внезапно проглотил язык.
Может быть не стоило ему этого говорить? Париж неразрушен. И жизнь течет в нем, судя по всему, как и всегда. Для меня непостижимо, что вопреки близо-сти фронта здесь все идет своим обычным ходом – или, может все-таки, не все? Не изменилось ли здесь, все же, кое-что? А может быть изменения, всего лишь тщательно маскируются?
Промеж лопаток пробегает неприятный холодок, который не могу объяснять, но который от-четливо чувствую. Что-то такое витает в воздухе, это я ощущаю совершенно ясно. Пробую, ко-гда мы медленно проезжаем мимо спешащих прохожих, прочитать что-то подобное в их лицах, но не обнаруживаю ничего необычного. Никаких признаков ненависти, лишь полное безразли-чие.
А может быть это скрыто в тех слухах, что Париж полностью минируется и может быть взо-рван в любое время по приказу свыше? Скорее всего, это конечно, только слухи. Нечто подоб-ное нельзя сотворить в тайне. Такая новость стала бы общеизвестной.
Однако затем вижу почти во всех примыканиях второстепенных улиц к главной дороге, мас-сивный, тяжелый материал: Канатные барабаны, дорожные катки, бочки для нефтепродуктов, наполненные, наверное, песком, старые грузовики, черные от угольной грязи – все они ждут только команды, чтобы выдвинуться на главную дорогу. Эти видимые повсюду элементы стройплощадки вовсе не являются случайностью – или я вижу перед собой уже призраки?
Перед глазами возникает картина баррикады кисти Делакруа : Каждый из этих юношей, которые рассматривают меня, засунув руки глубоко в карманы брюк, с подчеркнутой небреж-ностью, когда нам приходится однажды остановиться, мог бы стать у Делакруа моделью для одного из его участников баррикадных боев.