Ю-96 пролетает с шумом в бреющем полете на параллельном курсе: Легкий самолет- штур-мовик, чистый цирк, а не полет.
Едва могу поверить: Немецкий самолет – с белым крестом на фюзеляже! С трудом могу вспомнить, когда видел подобное в последний раз!
Водонапорные башни. Высоко задравшие свои башни прямо у шоссе. Подлесок, растущий по-тропически плотно, над ним могучие дубы. И даже темно-зеленые сосны.
Хищные птицы, парящие на неподвижных крыльях над верхушками деревьев, буквально сводят меня с ума.
Потому что каждый раз, когда я их вижу, меня холодный пот прошибает: Самолет-штурмовик!
Обломки самолета справа, рядом с дорогой: Томми. Наверно наткнулся на причудливо изло-манную мачту, мимо которой мы как раз проехали. Немного дальше сбитый наш самолет – или он совершил вынужденную посадку на пузо? Машина выглядит неповрежденной.
Любопытство срывает меня с места, и приказываю остановиться: На стеклянном колпаке ка-бины крови нет, экипаж кажется, просто слинял. Пилот был тем еще хитрецом: По урожаю зре-лой сахарной свеклы он проскользнул самолетным брюхом как на салазках.
Оба пропеллера, правда, здорово деформированы, так что самолет по-любому больше не под-нимется в воздух.
- Что это за тип самолета, господин обер-лейтенант? – интересуется Бартль.
Так сразу и не скажешь. Помедлив, отвечаю:
- Похоже на Хенкель ... Таким вот образом приземлившись на брюхо, черт его разберет на этих корнеплодах.
Что странно: Я узнал бы дюжину типов самолетов Союзников даже пусть и лежащих на брю-хе. Но немецкий? Откуда? Единственный военный самолет, на котором я когда-нибудь летал, был Ю-52. Наверное, этот Хенкель, если конечно это он, должен был охранять воздушное про-странство над этим шоссе. Дьявол его разберет, кто сбил его или что заставило летчика совер-шить такую посадку...
Хотим ли мы этого или нет – но снова едем в колонне. Далеко впереди теряется ее голова, и, кажется, там играют свою игру какие-то сумасшедшие парни. Она рывками продвигается впе-ред. Если бы сейчас начался воздушный налет, и если бы попался в самолете ловкий парень, то ему удалось бы собрать богатый урожай в этой длинной автомобильной колонне. Здесь нет ни придорожных деревьев, ни даже кустарников – вообще никакого убежища. Это была бы чистая мясорубка. Хуже не придумаешь...
У меня сваливается камень с сердца, когда, наконец, колонна начинает движение.
Едем медленно, держа дистанцию до передней машины. А в это время какой-то идиот обго-няет нас и становится в пространство перед нами, а за ним тут же еще один, и наше расстояние сужается до каких-то сантиметров. Лучше остановиться и подождать, пока нас минует все под-разделение.
Немного позже видим перед собой один из записанных отпущенным нами мальчиком танков: Что за гигант! Наверное, «Тигр».
Мы едем за ним словно в колоколе, из-за сильного гула и шума. Спрашиваю себя, почему этот «Тигр» катит здесь в восточном направлении, вместо того, чтобы двигать на фронт.
Танк держится левой стороны, измельчает в пыль дорожные бордюры, едет по тротуару – только так он может протиснуться по тесной улице: Но почему его орудийный ствол повернут градусов на пятьдесят вправо?
Стеклянные вывески магазинов на правой стороне улицы трещат, лопаясь от грохота, фрон-тоны двух домов буквально срезаны танковым стволом, так что большие глыбы падают с трес-ком на тротуар. Жители, которых сейчас, очевидно, нет дома, здорово удивятся!
Что только случилось с командиром танка? Если он спятил – то все же, не может творить здесь своей пушкой такое безобразие, разнося дома в щепки!
А треск и стук уже раздаются снова: С косо направленным в сторону мощным стволом танк как безумный буквально крошит все эти вывески и витрины. От сильной пыли едва могу ви-деть хоть что-то.
Я должен узнать, что все это может означать. Но как остановить стальное чудовище?
Поскольку не могу больше ничего видеть из-за плотного облака пыли, приказываю остано-виться.
«Тигр» прет в толстом пылевом облаке дальше.
- Да они спятили! Просто спятили! – кричит Бартль.
Продолжаем движение по обломкам и мусору дальше – чувство такое, как будто топчемся по сырым яйцам: Если мы здесь проколем шины, то на этом наше путешествие и закончится.
Скоро «Тигр» снова перед нами, и когда улица расширяется, «кучер» начинает обгон. Это правильно!
Командир танка стоит высоко в башне, словно позируя для фотографии героев. Я же напро-тив лежу с моей жалкой перевязанной рукой как один из солдат Наполеона, в его отступлении, между мешками с дровами.
Оказавшись с командиром танка на одном уровне, поднимаю правую руку с зажатым в ней автоматом.
Танкист, обер-фельдфебель, понял, что должен остановиться. В то время как мы проезжаем мимо, он, с явным удивлением, рассматривает меня.
Когда мы становимся, наконец, перед «Тигром», даю «кучеру» знак остановки. Он аккуратно сразу же принимает вправо, и с помощью Бартля я слезаю с крыши и возвращаюсь назад к мощной стальной глыбе.
Обер-фельдфебель встречает меня на полпути. Когда он подходит и салютует, спрашиваю его:
- А что произойдет, если ствол будет поврежден? – и показываю на косо-направленный танко-вый ствол.
- Башню заклинило, господин лейтенант! – получаю ответ. – Ствол требуется опустить вниз, а это возможно только в Нанси – если вообще возможно. Боюсь, придется нам двигать еще даль-ше, господин лейтенант...
И затем обер-фельдфебель спрашивает таким тоном, как будто обсуждаем дела меновой тор-говли:
- А где Вас угораздило со всем этим, господин лейтенант?
- Вы имеете в виду мою «карету» или мою руку?
- И то и другое, господин лейтенант. Возможно, мы можем помочь Вам...?
- Нам нужны, прежде всего, шины...
- Этого у нас нет, господин лейтенант – но, конечно, можем помочь чем-нибудь Вашей руке. Что Вам требуется, господин лейтенант?
- Кто б знал! Знаю только одно наверняка: Больше не могу ею пользоваться...
Я озадачен: совершенно незнакомый командир танка проявляет заботу обо мне.
- Выглядит хреново! – произносит обер-фельдфебель, в то время как мы приближаемся к «Тиг-ру». – Может быть, осмотрим Вас у себя в башне?
Не хочет ли этот парень, чтобы я влез в танк? Но обер-фельдфебель уже отдает приказ, и я сле-дую за ним будто ягненок: Меня подхватывают двое танкистов и втягивают на танк, обер-фельдфебель тоже помогает – своей правой рукой хватаюсь за танкистов и оказываюсь на-верху.
А теперь внутрь в тесный люк башни?
Сразу же дважды ударяюсь о край люка и готов завопить от боли.
Внутри царит сумеречный свет. В полумраке взгляд видит знакомую картину: Трубы, механиз-мы, шкалы манометров.
- Я сначала разрежу Вам рукав кителя, господин лейтенант, – говорит обер-фельдфебель. – При кровотечении он Вам все равно больше не понадобится.
- Ну, давай, режь! – побуждаю его к действию. Хочу держать себя решительно – и при этом боль буквально выжимает из глаз слезы, текущие ручьем.
Как только на свет появляется моя рука, фельдфебель удивляется:
- С ума сойти! Ну, Вас и отделали!
- Из ничего ничего не бывает, – возвращаю ему. И так как эти мои слова прозвучали как-то вы-сокопарно, скорее, даже хвастливо, быстро добавляю:
- Я имею вот что в виду: Из-за какой-нибудь мелочи она бы так не болела – или нет?
- Скажу Вам честно, что не вижу ничего смешного, – еще раз серьезно говорит обер-фельдфебель, пытаясь рассмотреть мою руку, несмотря на узость башни, со всех сторон.
- В любом случае я сделаю Вам укол от столбняка. Ваше предплечье слишком сильно воспале-но... Кстати, Вам в последнее время делали укол против столбняка...?
- Нет, вообще никогда не делали.
- Хорошо, его делают внутримышечно – так сказать.
- Это куда?
- Куда Вы захотите, господин лейтенант. Лучше всего, закатаю Вам штаны и сделаю укол в бедро.
- А что насчет боли? – спрашиваю, когда процедура закончена.
- Я вколю Вам обезболивающее внутривенно. Лучше всего вот здесь справа в локтевой сгиб.
- А почему не слева?
- Там мне пришлось бы разрезать Вам рукав еще дальше, господин лейтенант.
- Ну, тогда валяй!
- Вкачу дозу одинаковую, что для слона, что для моряка. Извините, господин лейтенант! Мы всегда говорим, делая укол: Доза одинаковая и для слона и для моряка!