Но Бартль остается сидеть.
- Оставьте меня здесь, господин обер-лейтенант!
- С чего бы это? Я обещал шефу, что доставлю Вас домой! А потому вставайте и едем!
Бартль все также не движется.
- Я больше не могу – у меня больше нет никакого желания, – доносится его сдавленный ше-пот.
- Желаете Вы того или нет, но это приказ!
- А Вы знаете, собственно говоря, сколько мне лет, господин обер-лейтенант?
- Да, это мне известно, – отвечаю спокойно. Но тут же понимаю, что мой ответ был ошибкой.
Бартль все также сидит там, словно мышь.
Должен ли я теперь кричать на него? «Встаньте, Вы же мужчина!» – или что-нибудь в этом роде? Мой внутренний голос говорит, что этим только все ухудшу.
Присаживаюсь рядом с ним и жду то, что он скажет.
- Сил моих больше нет… я больше не хочу..., – доносится его тихий голос. – Ведь все это бессмысленно...
И смолкает. Когда заговариваю с ним, он клонит голову еще ниже. Руки его безвольно опущены. Бартль совершенно смят и лишь автоматически поворачивает голову из стороны в сторону. Отрицает весь мир, любые уговоры.
Конечно, я мог бы приказать Бартлю сейчас же подняться, под угрозой расстрела. И уверен, что он отреагировал бы на мой истеричный вопль. Но я не срываюсь на истерику, а лишь при-глушенным голосом пытаюсь вразумить его.
Хочу узнать и понять, что с ним происходит...
В конце концов, еще и мелодраму получить – этого нам как раз и не хватало!
- Проклятое дерьмо! – хотя вовсе не хотел говорить этого, громко вырывается у меня. Но Бартль никак не реагирует даже на это. Как же мне доставить этого человека от этой скамьи в «ковчег»?
- Шеф дал мне служебное поручение доставить Вас невредимым до Вашего дома, – говорю, наконец, придав строгости голосу, – и этого я и должен держаться – понято?
И сделав глубокий вдох, добавляю:
- Кроме того, он связал меня еще и клятвой.
- ... домой ... – только и бормочет Бартль. – Для меня больше не существует домашний очаг, господин обер-лейтенант!
При этом он смотрит на меня снизу вверх преданным взглядом собаки:
- Я вообще не знаю, куда я должен ехать. Моя дочь вышла замуж...
- А Ваша жена?
- Она же уже давно мертва, господин обер-лейтенант. Рак.
- Но где-то же Вы ведь живете?
- Раньше жил в Мюнхене, господин обер-лейтенант.
- А теперь?
- Нигде, господин обер-лейтенант. Меня разбомбили. И у меня больше нет дома.
Вот это винегрет: Старик не просто освободил Бартля, когда послал его домой, от его обя-зательств и клятв, а сделал бездомным... Домом Бартля была Флотилия.
- И, кроме того, там, в суде находится дело в связи с моим гумусом, господин обер-лейтенант.
- Не грузите меня опять Вашими заботами о гумусе, Бартль!
- Нет, нет ... Это никак не связано с Флотилией.
И я узнаю: Бартль, еще задолго до войны, открыл своего рода предприятие по садоводству, где прежде всего, производил гумус или пытался его производить. И произведенный им гумус он однажды продал. Специалисту по садово-парковой архитектуре, как он говорит. Однако гумус был не совсем в порядке. Специалисты по садово-парковой архитектуре получали гумус, засоренный в большом объеме семенами пырея, и затем эти семена великолепно взошли, а Бартль получил судебное решение возместить ущерб, как долговое обязательство, которое при-несли ему домой... И это судебное решение висит сейчас у меня кандалами на ногах, – жалуется мне Бартль.
- Лучше всего, если Вы будете меня и дальше сопровождать, – не оставляю попытки угово-рить его.
- Во Флотилии, – бормочет Бартль, – там никто теперь не соизволит озаботится моими забо-тами. Моими парниками, хотя бы...
Бартль и его сельское хозяйство. Беззаветный садовник Бартль – гордый цветовод, которо-му все было нипочем, и теперь это его бедственное положение...
- Вы, конечно, напуганы произошедшим, – делаю новую попытку, – однако, слезами горю не поможешь! Уверен, с такими заботами Вы не единственный во всей Франции!
Во мне сразу вспыхивают воспоминания о миниатюрных подсобных сельских хозяйствах артиллеристов Морфлота на побережье между городами Le Havre и Dieppe и армейских кроль-чатниках у Брестского залива.
- Вот уж янки удивятся тому, как у нас все выглядит ухоженным и присмотренным, – раз-мышляю вслух. – Думаю, они не позволят придти процветающему хозяйству в упадок!
- Хм… Вы так тоже думаете, господин обер-лейтенант? – бормочет Бартль и поднимает при этом голову.
Я, судя по всему, на правильном пути. А потому далее:
- Ну, а как Вы думаете! Представьте только себе, как они обрадуются, когда получат, нако-нец, нечто свежее на стол после своих консервов, после всех этих сраных Corned Beef, от тру-дов Рихарда Бартля!
Бартль поднимает голову еще выше. Взгляд прикован к моим губам.
Признание, вот что является для Бартля его жизненным эликсиром, и не важно, откуда оно придет.
Бартль Великий! Рекультиватор, арендатор, землемер. Бартль, разбивающий скалу, как Мои-сей и добывающий из нее воду. Если только этот нимб вновь засияет вокруг его головы, то мы, конечно, уже скоро сможем ехать дальше.
Но Бартль, по-видимому, не хочет облегчать мне задачу. И уже опять жалуется:
- А все мои картины будут отправлены на свалку, господин обер-лейтенант! Мой альбом! Книга отзывов посетителей с подписью командующего подводными лодками, всех командиров Флотилии и всех комендантов Флотилии... У меня дочь в Америке, и я хотел ей завещать все это!
Спрашиваю наугад:
- А она замужем?
Бартль согласно кивает.
- И он сейчас в армии?
- Так точно, господин обер-лейтенант, но, к сожалению, не в Морфлоте – в пехоте.
И тут я начинаю фантазировать:
- А вот представьте себе, этот человек находится в том подразделении, что скоро захватит Брест или уже захватило – и внезапно он остановится перед девичьей фамилией своей жены...
- Почему это, господин обер-лейтенант?
- Ну, как же, над Вашей «Ривьерой» висит огромная вывеска «Салон Бартля» – а, это же, как раз, и есть девичья фамилия Вашей дочери, сочетавшейся в Америке браком. Не так ли?
Бартль смотрит на меня с сомнением, на лице улыбка радости, после чего он решается согла-ситься:
- Возможно, все так и будет, господин обер-лейтенант!
- Да, на войне все возможно! – говорю ему в ответ, и Бартль заливается румянцем.
По пути к машине, говорю:
- Если Вы снова смоетесь Бартль, шутки закончатся! Нечто подобное и очень глупое может придти на ум только Вам. Будто Вы не знали, что последует за самоволкой!
- Мне это было безразлично, господин обер-лейтенант. Совершенно безразлично. Уж по-верьте мне...
- Да, ладно…
- Вы хорошо сказали, господин обер-лейтенант ...!
Но постепенно Бартль снова приходит в чувство.
Когда уже забираюсь в кабину, он обращается ко мне:
- Вам все-таки следует обратиться за врачебной помощью, господин обер-лейтенант!
- Да знаю я! Но для начала и так сойдет. Все хорошо.
Это была, конечно, ложь. Дела вовсе не так хороши с рукой, как хотелось бы. Я все еще чув-ствую биение пульса в локте. И если не ошибаюсь, то у меня снова температура. Но может быть сверлящий меня голод, это он вызывает температуру? Если появляется температура, не значит ли это, что надо бы перекусить?
- Надо бы, прежде всего, червячка заморить! – кричу громко, как если бы речь шла о сооб-щении о победе.
- Здесь, похоже, есть подходящий ресторанчик.
Приказываю кучеру:
- Развернитесь-ка вокруг этой площади и станьте боком, мордой на дорогу – ресторанчик выглядит аппетитно.
Заставляю Бартля тоже выйти. Еда ему не повредит. Кормежка всегда хороша.
Я могу понять горе, обуявшее Бартля.
Вижу, как он сидит в бедно меблированной комнате и черпает суп ложкой, и при этом нет никого, кто может его выслушать, этого большого, плетущего свои тенета Бартля...
А я?
Куда я должен буду обратиться, когда все это волшебство закончится?
Я бьюсь с судьбой и собираю все свои силы, чтобы избежать петли и затягивания ее вокруг шеи.
Но с какой целью, собственно говоря?
Невольно вынужден закрыть глаза, поскольку у меня слишком сильное головокружение: До Парижа я еще мог держаться надеждой, что могу напасть на след Симоны. И при этом я точно знал где-то внутри, что это была всего лишь иллюзия – а еще и то, что искренне верил, что поймаю Бисмарка, и покажу этому проклятому монстру, виноватому в гибели Симоны, где раки зимуют – вот что держало меня на плаву.