Выхожу на мертвые улицы. Закрытые ставни. Хлюпающая под порывами ветра черепица крыш. Внезапный порыв ветра так резко бросает мне в лицо занавеску из окна квартиры первого этажа, что я испуганно вздрагиваю. Повсюду шныряют кошки, забираются на лежащие вповалку стропила, выгибая спины, трутся ими о двери и недоверчиво смотрят на меня. Здесь их царство. Может и крыс здесь более чем достаточно?
Вдруг раздаются громкие голоса. За разрушенной стеной спасаются от ветра несколько парней. Они выносят какие-то мешки из подвала разрушенного дома. На первом этаже была пекарня. У тыльной стороны печь раззявила черную пасть. Свалены в кучу корыта под муку.
Что за жизнь! Куда бы ни пошел, везде одни развалины!
Среди всех разрушений вижу чудом уцелевшую церковь. Лишь оконные выступы разрушены. Внутри сваленные горой кровати. Между кроватями стоит планер из фанеры и парусины. Крылья лежат вдоль корпуса: вид настолько удручающий, что я лишь качаю головой.
Пленка закончилась и присев на большой обломок, чтобы сменить пленку, я вдруг чувствую, что все эти развалины подавляют меня: более всего я хотел бы увидеть над собой чистое небо.
Теперь уже и Франция окончательно разрушена. Такие разрушения невозможно восстановить. Что же будет после войны?
А откормленные парни из Огайо и Канзаса переправляются через Атлантику, чтобы быть перемолотыми в мясорубке войны. Русские, евреи …. Возможно ли вообще представить, что одно единственное чудовище в образе одного человека может превратить весь мир в дурдом? Что происходит в мире? Что задумала извращенная природа?
В голове все перемешалось. «Соберись! Хватит хандрить!» – приказываю себе, работа – вот лучшее средство от хандры.
Итак, вперед! И опять фотографирую эти развалины. Задокументировать, как все это выглядит! Сохранить на все времена то, что сотворили эти вандалы с прекрасным средневековым городом….
Йордана нигде не видно. Интересуюсь у водителя, не видел ли тот его.
- Только слышал, господин лейтенант. Я имею в виду мотоцикл….
- Ну и что? – спрашиваю нетерпеливо.
- Когда я вышел, он уже позавтракал.
-Может, он захотел что-то сделать на свой страх и риск, – говорю и тут же замечаю, что несу ерунду, – Вероятно, мы для него слишком скучны или осторожны. – Тут же добавляю.
Водитель понимающе глядит на меня. И произносит: «Я видел, что фуражка, которая была у него в багаже, это просто пилотка. А еще у него была тельняшка. Если он сбросит форму, то вполне сойдет за гражданского ». Водитель не мигая смотрит на меня, ища одобрения. Смотрю на него в глубокой задумчивости.
Ах, Йордан! Ну, дает! Просто смылся – но как долго готовился к этому…. Я бы ему пожелал всего наилучшего.
Йордан не оставил в номере никакой записки.
Могу представить себе его действия: он едет до Канна, затем, оставив мотоцикл как можно ближе к какой-нибудь деревушке, той, что ближе всех к линии фронта – брошенной или ничейной – красиво уложит снятую форму, напялит пилотку, запачкает сапоги и брюки и на следующее утро, смешавшись с толпой французов, будет приветствовать отступающие войска. Французский язык этот бестия знает довольно хорошо. А потом выйдет на экипаж какого-нибудь танка и заговорит по-английски – нет, скорее по-американски – да, нет, он же его не знает! А когда они захотят увидеть его мотоцикл, он им его с удовольствием покажет. А то, что форма и фуражка ему подходят, Йордан докажет кому угодно.
В любом случае хорошо продумано: мотоцикл, поездка в одиночестве. Хитрая бестия этот Йордан! Это, наверное, здорово удивит Бисмарка. А душка Йордан не может в конце всего провалиться… – полная чепуха!
Что подвигает меня, собственно говоря, разыгрывать здесь героя войны? Можно было бы тоже раствориться в этой неразберихе. Водителю тоже понравилось бы, если бы мы уютно устроились где-нибудь вдали от фронта, и я просто высосал бы из пальца несколько сообщений, для необходимого в такой ситуации алиби. Но не хватало мне еще заговора с этим парнем!
Когда Руан остался далеко позади, водитель, поковырявшись в кармашке левой двери, протягивает мне маленькую папку, сопровождая свои действия словами: «Свинство, а не фотографии!» я аж вздрагиваю. Водитель объясняет, что купил их «прямо под Эйфелевой башней».
Это плохонькие фотографии обнаженных натурщиц с картин в Лувре. Надо ли расстраивать его и сказать, что вот то, что у него в руках, является знаменитыми картинами, висящими на стенах известного музея?
Возвращая папку обратно, бросаю лишь одно слово: «Здорово!»
Прилив и отлив вздыбливают Сену до самого Руана. Во время прилива вода полностью поглощает длинные, низкие полуострова, пронзающие Сену с двух сторон. На обоих ее берегах едва различимы улицы. Вогнутые, вымытые скалистые уступы делят здесь течение реки, словно огромные стены. В этих стенах видны отверстия: темные штольни для складирования – по виду настоящие комнаты. Перед отдельными пещерами висят на веревках пестрые тряпки.
Вот пятнистые коровы. Их коричневые шкуры покрыты небольшими пятнами. Некоторые словно леопарды. Пасутся, наклонив головы. Резкий ветер бросает в лицо соленые капли: море заявляет о себе.
Ферма, белые здания с черными фахверками. Открытые выгоны на пастбищах: тяжелые балки, многослойные соломенные крыши. Рядом с проезжей частью стоят дома из красного кирпича, как в Мекленбурге. На выезде расстрелянный в пух и прах угловой дом.
ГАВР
В Гавре хочу сразу попасть в порт. В качестве провожатого беру с собой солдата-зенитчика. Однако и с провожатым мы основательно плутаем по разрушенным улицам. Нигде ни одного человека и не у кого спросить дорогу. Солдат, извиняясь, объясняет, что почти все улицы разрушены, а по новым обходным путям довольно трудно сориентироваться.
Повсюду разбомбленные здания. Зияющие бреши в жалких фасадах. Их огораживают временные заборы. На заборах предупреждающие таблички: «Неразорвавшаяся бомба».
Среди развалин, словно затерянный реликт давно прошедших времен стоит Hotel de Ville, здание XVI века.
Стреляют зенитки. Ну и ну! В небе, к счастью, обнаруживаю лишь одинокий вражеский самолет-разведчик. Все выглядит так, словно зенитки серыми облачками шрапнели стараются несколько разнообразить общий вид.
Попадаем в район современных зданий: притязательные административные здания трансокеанских служб стоят рядом с новыми зданиями складов на сером бетоне пирса. Башня с часами круто вздыбилась, словно перенесенная из какого-то итальянского города.
Видны также плавающие развалины: баржи из железобетона. Там, где в них попали бомбы, из разломов торчат ржавые прутья. Непостижимо, как эти гиганты держатся на воде. Вот из воды торчит только нос затопленной баржи. Различаю ее название: La Saint Vierge . Даже святое имя не защитило от попадания.
Гавр и без бомбовых ударов был довольно некрасивым городом. Здесь отсутствует живописность южных городов-портов. Все выглядит рассудительно, деловито. А то, что могло бы выглядеть романтично, при ближайшем рассмотрении выглядит довольно жалко: рахитичные дети, играющие в черной вонючей грязи, имеют ужасно тонкие ручонки и слабенькие ножки, и поглядывают на меня большими печальными глазами. Попадающиеся на встречу мне женщины сплошь старухи. Они торчат равнодушными грязными тенями в проемах дверей.
Выходим на свободную от развалин площадь. Взрывы раскрыли убогую внутренность жалких квартир. Выгоревший универмаг своим черным фасадом образует кулису, скрывающую черное запустение внутренних помещений. Витрины без стекол. Дверей нет.
«N’oubliez pas l’Oran!» – написано белым на каких-то руинах. Почему я не должен забыть Оран?
Проезжающие мимо на велосипедах полицейские орут что-то тупо стоящим людям, очищающим площадь от обломков. Те тут же оживают и в следующий миг исчезают из вида. Полицейские показывают жестами, что нам следует тоже уйти. Это длится до тех пор, пока я не осознаю, что сейчас здесь повезут неразорвавшуюся бомбу. О Господи! Из-за этого столько нервов?
В следующий миг появляется медленно едущий автомобиль – грузовик с открытыми бортами. Бомба лежит на двух деревянных чурках. Чушка весом килограмм в пятьсот!
Теперь мы уже не можем придерживаться выбранного маршрута, т.к. из-за гор щебня и мусора должны сворачивать то налево, то направо. Наконец выходим к какому-то пирсу, но вновь перед нами лишь мертвый бассейн порта, Отравленный переливающимися радужными масляными пятнами.