В голове проносится молнией: Вот это новость так новость! Надо сдержаться! Не мигая, смотрю на Масленка и пытаюсь осознать услышанное.
Чувствую себя так, словно Масленок по ошибке зачитал не ту строчку из рукописи, предназначенную для совершенной другой ситуации. Тон его голоса тот же что и прежде, да содержание изменилось.
Масленок молчит. Он выдерживает мой прямой взгляд. Секунда, кажется длится вечно. На-конец он произносит: Я хотел сказать вам только это.» Снова пауза, на этот раз короче, а затем тем же, долгое время сдерживаемым тоном: «вам надо позаботиться о том, чтобы ваша вторая книга как можно быстрее увидела свет. Вероятно, для освежения памяти вам надо будет выйти в море. Это было бы лучше всего…»
В эту секунду до меня доходит весь смысл сказанного: Симона арестована!
Я все время боялся услышать именно это известие.
Но, то, что она будет сообщена мне здесь, в Берлине, через Масленка…. Однако это должно было когда-то произойти! Симона делала слишком большие ставки. Надо собрать в кулак всю волю, чтобы не выдать своего испуга. Ничем его не выказать. Напустить на себя ледяное хладнокровие. Ни шелохнуться, ни кашлянуть. Говорить ясно и отчетливо! Не бледнеть! Не моргать! Масленок ведет себя так, словно совершенно случайно шепнул мне эту информацию — и теперь следит за моей реакцией. Сидит, делая вид, что внимательно изучает поверхность стоящего перед ним письменного стола, однако по всему видно, что внимательно следит за мной, каждым моим движением.
— В Бресте находится ваш бывший командир… — произносит он деловито. Едва соображаю, что могу сказать в ответ, как Масленок добавляет: — На должности командира флотилии, как мне доложили…
— Так точно, господин капитан! — выпаливаю, кажется, слишком громко и быстро. Одновременно думаю: что же это такое? Все звучит как-то уж очень странно. Самодовольно, я бы даже сказал, слишком уж цинично. Меня вдруг пронзает острое чувство того, что Масленок знает гораздо больше, чем позволил мне узнать. Я внезапно замираю оттого, что ясно представил, что Масленок мог бы знать ВСЕ.
Но какое отношение ко всему сказанному ранее имеет Старик? Что там произошло? Что случилось в Бресте?
— Вы должны вернуться как можно быстрее… — произносит Масленок безапелляционно и, словно подводя итог нашему разговору.
Вернуться? Что значит «вернуться»? Хочу спросить, но буквально давлюсь вопросом. В Ла Боль? В Брест?
Масленок сидит, откинувшись в кресле и попыхивая очередной сигарой. Густой дым создает уютную, совсем неслужебную, атмосферу. Если Масленок так ведет себя, то он, наверное, должен мне еще что-то рассказать.
Мои мысли прерываются его голосом. Провожая взглядом очередное кольцо сигарного дыма, он произносит:
— Ваша французская знакомая — архитектор?
Архитектор? Отзывается во мне эхом. Это еще что за новости?
Просто счастье, что Масленок не смотрит на меня в этот момент: Все его внимание поглощено выпускаемыми им дымовыми кренделями. Вероятнее всего, он и не ждет от меня какого-либо подтверждения или опровержения. Потому все так же, равнодушно продолжает:
— Из-за особых способностей вашей дамы, она была — вполне официально — затребована в Брест. Во флотилию….
Господи! Архитектор — особые способности — затребована во флотилию? У меня кружится голова. Откуда все это известно Масленку?
Мой визави глубоко вздыхает и смотрит на меня своими чистыми ясными голубыми глаза-ми:
— Деятельность вышеупомянутой дамы длилась не очень долго — всего лишь до ее ареста….
Затребована в Брест — а затем арестована? Кем интересно бы знать? Старик, видно, в довольно трудном положении. А я?
Для Масленка дело кажется законченным. Он развивает тему:
— До отъезда вам вот что еще надо сделать: поехать в Карлсбад и получить разрешение на бумагу. Мне сообщили, что оно уже там готово. В вашем издательстве его уже давно ждут. А вообще-то, лучше я поеду с вами. Телефон у них как надо сейчас не работает. Ничего, прогулка мне не повредит.
Прямо дом сумасшедших какой-то: почему это Масленку тоже туда надо? Может он хочет меня основательно попотрошить — но за стенами своего кабинета, который имеет уши?
Масленок прикрепляет к поясу ремень кортика и натягивает на руки, медленно и аккуратно, словно соблюдая некий обязательный ритуал, кожаные перчатки.
Стриптиз наоборот, мелькает у меня мысль: однажды, в Парижском Баль Майоле, я видел подобный номер, но тогда стриптизерша стягивала со своих рук перчатки в таком же скоростном темпе и сорвала бурные аплодисменты. К чему весь этот выпендреж?