Но совершенно невероятно, чтобы здесь не знали того, о чем давно известно в Берлине. Я бы многое отдал, чтобы увидеть, каким образом минуя Париж, такая информация попала в ОКВ. Неужели рука, чью защиту я ощущаю над собой, является рукой Масленка? Жаль, что не нашел времени выпытать у него подробности….
Тут я прерываю себя: не будь простачком! Бисмарк, эта жирная свинья, может просто притворяться. Уж это-то он научился делать!
Бисмарк и эта Купперс! Пока эта дамочка была на базе, она не могла делать гадости. С доносами напрямую у нее ничего бы не вышло. Об этом тут же бы знала вся база. Но вот по пути в Париж, когда ее задание было выполнено, ей надо было бы сбросить весь этот груз. Точность солдатского радио из Кале окончательно все запутывало, и конечно трудно было найти конкретный источник информации. Нужно было лишь белошвейке Соне заявиться на базу и доказать необычную связь «французских женщин» с морскими офицерами — и тут же прекратилась бы лавина веселых историй…. Отчетливо вижу как Бисмарк разыгрывает из себя токующего тетерева, а подруга Соня живо и выразительно украдкой бросает по сторонам быстрые взгляды. Все по пословице: Капля камень точит…
Время до полудня пролетает быстро, в каком-то необъяснимом напряжении. Из сообщений о высадке противника на побережье ясно, что наша авиация вообще не принимает участия в боях, словно у нас нет ни одного самолета. Снова и снова подхожу к огромной карте. В каждом новом сообщении с побережья чувствуется какая-то ложь, какая-то недосказанность, из чего пытаюсь все-таки составить целую картину происходящего: мне уже более-менее ясно как происходят события. Первые британские и американские десанты во вторник, сразу после полуночи — так нам сообщили — высыпались на наши головы с закрытого облаками ночного неба. Эти отчаянные парни прыгали сквозь облака.… Затем корабли поддержки открыли отсекающий огонь по передовым частям наших войск. А собственно высадка началась по высокой воде прилива в 3 часа ночи. Было ясно, что они придут по высокой воде прилива. Это проще пареной репы: ведь в таком случае десантные корабли легко преодолеют прибрежные заграждения и минные поля.
Два радиорепортера вернулись из полной приключений поездки в Гавр: железнодорожное сообщение прервано, на улицах километровые колонны танков.
Они рассказывают, что союзники разделили побережье: британцы по обе стороны реки Орнэ, американцы — западнее, в устье реки Вир и выше, на полуострове Cotentin. В первые же часы, судя по всему, высадились дивизии полного состава. Неужели на нашей стороне никто не заметил на острове такого огромного количества людей и техники, готовых к гигантскому прыжку? Абвер все проспал.
Этот зловещий второй фронт! Теперь-то он, в случае, если союзники удержатся, откроется в полной мере. А что на юге? Почему никто ничего не просчитывает?
Бисмарк не засиживается за своим письменным столом стиля а-ля Луи XVI. выпрямившись во весь рост, он вышагивает по всему зданию: подбородок почти лежит на узле галстука. Еще более бросается в глаза и то, что где бы он ни появился, на голове красуется предписанная уставом высокозадранная жесткая фуражка. Может быть и из-за того, что она придает ему более важный, чем в обычное время, вид.
Почти во всем здании царит какая-то странная, подчеркнутая старательность в работе: все эти засранцы изображают ужасную занятость. При этом отмечаю, что вся эта сволочь сумела внезапно придать такую значимость своей работе, что теперь-то уж точно нельзя представить без них Париж.
Всем предписано иметь при себе пистолеты. Пока меня не было, Бисмарк устроил проверку пистолетных кобур: два зондерфюрера, кинорепортер, вместо предписанных пистолетов имели в кобурах лишь сигареты и зажигалки. Говорят, Бисмарк чуть не взорвался от ярости.
За обедом Бисмарк заносчиво демонстрирует нам, что он совсем не тот человек, который может попасться на удочку союзников. Знает он этих британцев: сплошь обман и блеф, колосс на глиняных ногах. Гнилые и бессильные — ткни пальцем — развалятся.
Адъютант тут как тут: «Гнилой Альбион!»
Бисмарк выпрямляется, словно палку проглотил и зычно кричит: «Верно!»
В это время где-то там, на нормандском побережье рекой льется кровь, а здесь обжирается весь этот сброд, сопровождая жрачку высокопарной болтовней.
Бисмарк буквально погружен в свою новую роль великого полководца, который все еще не решил, куда же направить свои войска. Временами, отложив в сторону вилку и нож, поставив локти на стол и уперев тяжелый подбородок на сомкнутые пальцы рук, Бисмарк размышляет даже не закончив есть. Как раньше шумно было в столовой, так сегодня молчаливо наше собрание. Никто не осмеливается нарушить ход мыслей Бисмарка.