Снова залаяли зенитки. Некоторых из моих зрителей как ветром сдуло, а через некоторое время, обернувшись, вообще никого не увидел. В небе висит сплошная пелена дымов разрывов. А между дымами шныряют тени самолетов: просто рой бомбардировщиков. Проклятье! Надо сматываться. Пытаюсь высмотреть среди развалин вход в убежище. Тщетно. Иду по развалинам совершено открытый для бомбардировщиков и их груза.
Стрельба стихает. Перевожу дух и продолжаю рисовать. Дурдом!
На обратном пути приходится долго стоять перед разведенным мостом. Из аванпорта медленно тащится плавучий кран: словно огромный динозавр. Натужено пыхтящий буксир с трудом тащит его за собой. На носу введено: «Андромаха». После прохода буксира и плавкрана, мост не сводят, т. к. начинает тянуться целая кавалькада кораблей — портовых плавучих средств н способных самостоятельно причалить к оконечности мола. За лихтерами и небольшим плавучим доком следует чудовищно чадящий смоляно-черный «ящик» формы старомодного угольного утюга. Его дымовая труба напоминает скорее печную. На носу гордо сияет название: «Крепыш».
«Андромаха», «Крепыш» — я все еще вижу эти чудовища. Наконец створки моста смыкаются, и мы перебираемся на другую сторону.
Сточные канавы улиц на несколько сот метров превращены в крытые блиндажи: «щели». Французам все кажется до лампочки. Вот две огромные воронки. Подхожу к одной из них, а за спиной слышу: «Un beau cigar, n’est-ce pas?»
В городе еще остались гражданские. Есть даже работающие лавчонки. Корабли флота стреляют без передышки. В пространстве между зданиями можно видеть дымящиеся корабли. Но прохожие даже не замедляют шаг. Они так свыклись с присутствием на рейде флота вторжения, что уже никак не реагируют на него. Всегда поражаюсь тому, что за существо являет собой человек.
Один из писарей канцелярии моего подразделения распаковывает бандероль фельдъегерской почты. Несколько свернутых в рулон экземпляров газеты «Фелькишер Беобахтер». Любопытно. Ба! Да это же старые номера: от 28 февраля 1941 года. Читаю: «Потоплено 9 кораблей английского конвоя водоизмещением в 58000 тонн. Уничтожающий удар дальних бомбардировщиков против английских сил снабжения… С 23 по 26 февраля уничтожено 33 самолета противника… При авиаударе по юго-восточной Англии большинство было уничтожено на земле, а два самолета сбиты над собственным аэродромом…»
Уничтожающий удар?! А вон там, рядом, стоит британская морская армада. Насколько часто мы наносим уничтожающие удары по Англии сказать трудно, но мог бы написать об этом целую книгу: с воздуха уничтожали, с подлодок уничтожали — и гнилой Альбион поставили на колени….
Морской артиллерист, унтер-офицер Тоскани, служащий в команде киножурналистов, хочет мне что-то немедленно показать. Он делает это с таким видом, будто я должен почувствовать себя польщенным тем, что он оказал мне великую честь. Поднимаюсь за ним по лестнице на второй этаж, а затем в комнату. Остановившись перед каким-то шкафом он открывает его и отступив назад ищет на моем лице следы восхищения увиденным. В шкафу висит отутюженная до хруста летняя форма с лейтенантскими погонами. Думаю, что когда-то завели речь о его производстве в чин зондерфюрера. И потому он купил все заранее: Кортик на золотой цепочке в посеребренных ножнах, Белую фуражку с высокой тульей. Короче, все теперь тип-топ. Тоскани смотрит таким просветленным взором на висящую в шкафу форму, словно перед ним Святая Мадонна. Еле сдерживаюсь от смеха. Но, глубоко вздохнув, произношу с идиотским почтением: «Великолепно! Выглядит потрясающее!»
Веду пальцем по карте по береговой линии и дохожу до городка Этрета. До него всего 280 км, на север. Там много писал Клод Моне. Да и другие импрессионисты. Мне хорошо знакомы эти горизонтальные скалы по его картинам «Игла», «Устье реки», «Скалы в Бель-Иль». Теперь хочу увидеть в натуре эти утесы. Итак, решено. Едем в Этрета! Побережье дальше на север может подождать пару-тройку дней.
Когда вижу нашу машину, то буквально взрываюсь: с крыши свисают старые, увядшие ветки. Очевидно, что водитель не обновлял маскировку. Наложил полные штаны!
И куда же он слинял? Громко зову водителя, но вместо него появляется Греве и интересуется куда это я намылился. Придаю себе деловой вид и резко бросаю: «На побережье!» — «Я бы этого не делал, — произносит Греве, — во всяком случае, не при этой погоде.»