Делаю снимок развороченного судна. Убрав фотоаппарат, замечаю, что на юте плавают люди. Мне становится дурно от мысли, что я, словно при автокатастрофе снимаю ее жертв на глазах родственников. Какой-то унтер-офицер с катера подходит ко мне, желая увидеть мое удостоверение. Скрывая смущение, громко говорю: «Вашу телегу раскололи будто топором.» — «Да, теперь уж ничего не поделаешь! Катер полностью уничтожен.» — «На верхней палубе сплошь угри теперь…» — «Да никто купить не хочет. Лишь вороны.»
На корабле идет работа. Он сам расколот да посечен осколками. С мостика снимают броню. Сварщики, оказывается, члены команды.
Стены бункера сплошь покрыты бесчисленными оспинами осколков. Бункер прошит осколками насквозь. Из разрушенного бетона торчат железные прутья. Воронки располагаются так близко друг с другом, как я еще никогда не видел: бреющий полет, потому бомбы и упали на небольшой площади. В доке — развороченный тральщик. Он лежит на боку со смещенной верхней палубой и срезанной, будто бритвой кормой, напоминая тяжелораненую огромную рыбину.
Прохожу мимо эллинга превращенного в груду гигантских развалин. Капонир для катеров вздыблен вверх всей своей массой на фоне неба. Подойдя ближе, вижу разбросанные повсюду огромные глыбы бетонной крыши.
В воротах второго капонира слышу шипение. Это шум заводимых моторов. Из какого-то помещения падает яркий свет. Он отражается на лежащих на стапелях торпедах. Самая верхняя уже подхвачена крановой тележкой.
Удушливый чад буквально отравляет меня. В глубине бассейна, сквозь дым и полутьму, с трудом различаю торпедные катера. Какой-то офицер говорит: «Не уверен, что удастся отсюда выбраться…» — «Что так?» — «Мины. Ничего не поделаешь! Надо было выскочить до бомбежки, да не успели. А тут еще снаружи лежит эсминец, и хрен его знает, как его убрать!»
Подходят несколько других командиров. Впалые, небритые щеки и воспаленные глаза говорят, что они не выспались и смертельно устали. И не удивительно: едва ли кто из них мог бы уснуть в такую минуту. Ночь они провели снаружи, а день провели на нарах здесь, в укрытии, дыша выхлопными газами двигателей. А еще этот постоянный страшный гул…
Когда выхожу из капонира, небо уже покрыто облаками. Опустошенная поверхность гавани напоминает лунную поверхность после метеоритного дождя.
Остановившись у привокзальной башни, походим к часовому. Он громко приветствует нас, а я спрашиваю его: «Как здесь подается сигнал тревоги?» — «Тревога больше не подается, — с готовностью сообщает тот, — Когда вокруг все грохочет, но человек в состоянии укрыться, то он просто бежит в укрытие, господин лейтенант.»
Душевный парень!
Внезапно мы оказываемся одни, затерянные среди огромного поля, усеянного воронками и развалинами. Водитель очень осторожно ведет машину среди немыслимых опустошений. Проезжаем по какому-то мосту; доски настила ужасно громко трещат. Звук напоминает слышимую вдалеке стрельбу корабельной артиллерии, только боле громкую.
— Ни хрена не видно! — ругается водитель, а затем останавливает машину и говорит: — Подождите-ка! Выйдя из машины, он делает что-то перед ветровым стеклом: ножо прорезает большую дыру в маскировочной сети.
— Так мы прокрутимся здесь до утра! — продолжает ругаться.
— Нам бы сейчас очень пригодилась нить Ариадны…
— Что это?
— Есть такая легенда о лабиринте…
Однако водитель меня уже не слышит, а только ругается, вглядываясь в дорогу: «Свинство это, а не дорога!»
Едва он достиг апогея в своей злобе, как что-то треснуло, и машина провисла. Ударяюсь головой о раму ветрового стекла, а в следующий момент выскакиваю из машины: земля под левым задним колесом просела. Висим над воронкой. Она довольно глубокая, а края очень рыхлые: ноги проваливаются. «Спокойно!» — командую водителю. Затем осматриваю «подарочек судьбы»: машина лежит задним мостом на рельсе. «Могло быть и хуже!» — успокаиваю водителя. Тот от бешенства только скрипит зубами.
Помощи ждать неоткуда, потому приказываю водителю достать домкрат. Достав его, подкладываем под колесо множество валяющихся повсюду булыжников, устанавливаем домкрат и поднимаем машину.
Кажется, проходит целая вечность, пока мы снова устанавливаем машину. Перемазались с ног до головы, близится ночь и хочется отдохнуть. Чувствую себя на редкость потерянным и свободным от всех забот; вконец измученным всем пережитым за этот день.