Машинное отделение корабля не очень-то отличается от машинного отделения подлодки. Тетрадь 24 с рабочего стола
Охотно поговорил бы с мотористами, но здесь, в кормовой части стоит слишком сильный шум. Механик, унтер-офицер, стоит перед своими манометрами и шкалами. Моторист проверяет цилиндров и охлаждающей жидкости, а также давление масла.
Помочившись в гальюне, спешу в другие помещения, но мне вдруг становится тяжело в узком подпалубном пространстве, и я вновь выбираюсь наверх.
Открывшийся вид не внушает оптимизма. Погода ухудшилась. Моросит дождь. И быстро перерастает в ливень. Едва различимы небо и вода. Горизонт вообще исчез.
На палубе царит гробовое молчание. Шеф едва удерживает бинокль перед глазами.
Через четверть часа все внезапно стихает. Типичная погода для Атлантики! Море, однако, еще волнуется. Тысячи небольших борозд и морщин бороздят его лик. Это придает морю какой-то постаревший и потрепанный вид. Свет луны настолько ярок, словно хочет высветить все загогулины и завитки морской поверхности.
Не могу сидеть на месте: иду на корму и присаживаюсь на глубинную бомбу. Двигатели ровно стучат, двигая вперед наш корабль. Они работают слажено и полновесно, и судно оттого не такое валкое, как обычный тральщик. Шумит насос и гонит воду с легким шелестом.
Другие корабли держаться постоянно на траверзе позади нас. Из среднего строя, с одного из кораблей поступает светограмма. Меня трогает этот вид передачи: мы осуществляем связь не через уши, а читаем, как глухие. Хотел бы я иметь больше опыта в чтении таких светограмм. Я просто не успеваю понять то, что так быстро передают световыми сигналами.
Наш матрос-сигнальщик с помощью створчатого щитка передает на суда, следующие за нами, светограмму, которую диктует шеф. Из-за сильного ветра, дующего с бакборта, не могу четко разобрать, о чем идет речь.
Несколько позже забираюсь к сигнальщику. Здесь хороший обзор и я вижу весь корабль от носа до кормы. Ветер теперь, словно стена, на которую мы то и дело натыкаемся. Обычное соединение неба и моря — ясное для легких, темное для тяжелых элементов двух стихий — словно вывернулось наизнанку: море посветлело, а небо стало тяжелой, угрюмой, мрачной массой.
Корабль останавливается. Ожидаю какого-либо колыхания судна, но без движения корабль лежит на воде, словно на свинцовой подушке. Не чувствуется ни малейшего колебания воды. Мертвая зыбь. Все выглядит так, словно мы внезапно очутились в повозке на широких колесах на автобане. Никакого шума вообще. Несмотря на лунный свет, различаю вдали темные смутные очертания других кораблей.
С кормы доносится шум двигателей: Может, с кораблем что-то случилось? Если подойдут томми, придется его спасать. У тральщиков почти нет возможности сбежать от огня противника.
Спасать? Вот этими жалкими писюльками — пулеметами? А у судна, вооруженного артиллерией, наверное, огневая мощь побольше, но недостаточна, если подойдут к нему несколько торпедных катеров врага и при свете осветительных ракет нанесут свой удар по корпусу.
Вот доносится звучное гудение. Самолеты? Гул налетает на нас, держится несколько мгновений и вновь удаляется. Держу ушки на макушке и верчу головой во все стороны. Ощущаю себя звуколокатором.
А это что? Издалека слышно гудение. Неужели катера? Мы обнаружены? Нас готовятся остановить? Ни зги не видно: на небе опять плотная облачность, море — чернильно-черное. Горизонт совершенно неразличим.
Стоим, соблюдая полную тишину. Это обычный в таких условиях трюк: Полная тишина, двигатели заглушены, ничем не выдаем своего присутствия.
И вновь странное гудение и рев. Никаких сомнений: это завели двигатели другие, тоже остановившиеся корабли. Так как они ничего не слышат, то начинают спешить. Старая детская игра в казаки-разбойники! На U-96 мы тоже пытались разыскать противника темной ночью. «Чад из труб корабля можно уловить за милю, — говорил Старик, стоя на мостике, — когда ветер в нашу сторону». Конвой, должно быть, был тогда довольно близко. После похода, 2-ой вахтофицер получил за свой чуткий нос, прозвище «нюхач».
Вдруг наш корабль освещается желтым светом: далеко позади нас висит в небе осветительная ракета и распадается на сотни алмазных звездочек. Затем она по нисходящей опускается вниз. Удивительно долго в небе сохраняются искры ее вспышки.
— Если они думают о Дьепе, то несколько опоздали, — лаконично произносит Шеф.