Вдруг вблизи взревел двигатель, да так сильно, что приходится прервать разговор. Мой собеседник резким взмахом рубит воздух и замолкает. Этот жест красноречиво выражает его бессилие и разочарование. Затем, закрыв уши ладонями, кивком головы и передернув плечом, показывает, что должен идти.
Снаружи все мрачно и на меня наводит ужас вид развалин. В сумерках они выглядят призрачно. Становится ужасно от мысли, что каждую ночь здесь, возможно, кого-то убивают.
А небо, кажется, улыбается. Под таким небом купаться бы в стремнине, медленно гребя сильными взмахами — мечты, мечты.
Развалины будто сделаны из папье-маше. Куда ни кинь взгляд: руины и завалы. Но на одной улочке вижу вдруг свет — настоящий красный фонарь. Символ немецкого педантизма: Бордель открыт. Можно посношаться: Потому и горит призывно красный фонарь.
В темноте толпятся группки солдат. Перед дверью с красным фонарем они образовали настоящую очередь. Подойдя ближе, вижу, что ошибся — это санчасть.
Повезло, что не надо искать ночлег: на вилле роты пропаганды у меня есть собственная комната. О водителе тоже побеспокоились.
Когда, на следующее утро, захожу в канцелярию и обращаюсь к писарю-ефрейтору, тот взволнованно говорит: «Вам телефонограмма, господин лейтенант!». Что-то отстучав пару раз, вытаскивает из аппарата бумажную ленту и протягивает мне.
«Лейтенанту Буххайму немедленно погрузиться на торпедный катер» — читаю и тихо, про себя, говорю: «Великолепно! Из огня да в полымя!»
— А где другие? — спрашиваю ефрейтора.
— Они еще спят, господин лейтенант! Они летали с нашими самолетами. Жалко, что вас не было, господин лейтенант.»
— Я тоже был занят, но в другом месте.
— Должен ли я подтвердить получение вами телефонограммы, господин лейтенант? — вновь обращается ефрейтор.
— Безусловно!
Приказ, который держу в руке, подписан Бисмарком. Чем руководствовался этот ослиный хвост, посылая его мне? Захотел отправить меня в рай? Надо сматывать отсюда удочки, пока сюда еще кто-нибудь из роты не явился.
— Немедленно еду на базу катеров! — равнодушно говорю и думаю: «Храни Бог этого писаришку за его нетребовательность. Пока сюда явится вся банда, он, скорее всего, забудет эту телефонограмму».
Теперь-то точно известно: Бисмарк хочет меня поджарить. Он хитер, так как прекрасно знает, что в бою против флота у катеров нет никаких шансов. Вот козел! К вашему сожалению, лейтенант Буххайм для вас сейчас недосягаем. Он находится — согласно вашего приказа — на линии фронта. Faire semblant! На этот раз Я определяю маршрут. Теперь мне ясно, что Бисмарку, как пить дать, уже известно об аресте Симоны.
Впервые в жизни пытаюсь увильнуть от исполнения приказа. Нахожу себе оправдание: я же не самоубийца! А как бы все выглядело по Бисмарку: красивая похоронка с моим именем: «В героическом сражении с флотом врага пал смертью героя …» — и далее в том же духе: сопутствующий идиотский шум и несколько новых положительных моментов для него лично.
Конечно, я мог бы тоже выступить со всей своей энергией и этому клоуну, командиру наших пропагандистов здесь, показать, что моя командировка из Берлина предписывает мне явиться в Брест, как конечный пункт моей поездки, и внушить ему, что я приписан к флотилии подлодок. Можно было бы ввести в игру Деница. Но это неправильный ход.
Просто надо смотаться отсюда и уладить дело. Если доберусь до Бреста, мне придется рассказать Старику всякую всячину: описывая последние события и новости: тьфу, тьфу, тьфу — ЕСЛИ доберусь! Надо думать только условными предложениями! Не сглазить бы! Ради всего святого, ничем не привлечь к себе внимание злого рока.
МНЕ не грозит обвинение в дезертирстве из части, так как я теперь сам себе часть, подразделение из одного человека с шофером в придачу — настоящая редкость для Великого германского Вермахта!
Водитель занят тем, что опять вытягивает из ячеек маскировочной сети увядшие ветки кустарника. В парке у виллы он нарезал больших свежих пальмовых метелок, а потому ими и маскирует машину, словно мы похоронная команда.