Скоро холмы превращаются в черные силуэты. Вся местность погружается в темноту. Деревья становятся призраками с широко раскинутыми в вечернее небо руками.
В темноте запах моря усиливается. Как это происходит? Может быть, темный воздух несет запахи лучше, чем светлый?
Из домов на другом берегу ручья доносится запах молока. В воздухе разносится шум как от стаи пролетевших диких уток, но как ни верчу головой нигде не видно ни одной. Наверное, этот шум доносится из-за леса, но вскоре все стихает.
Над водой свет бензиновых ламп: ярко-желтые точки в серо-темной мгле. Доносятся предупреждающие крики.
Рыбаки заняты тем, что сдвигают в воду свои суденышки. Ветра совсем нет. Один рыбак на лодке подплывает к ним. Стоя в полный рост, он управляется одной рукой: кажется безо всякого напряжения. Группа других рыбаков стоит на берегу ничего не делая и смотрит на гребца. Затем хватают свои мешки и грузятся на суденышки.
Спустя некоторое время, суда выходят в море. Они выглядят огромными темными птицами, раскинувшими крылья-паруса, потому что вновь подул свежий ветер. Но он дует им в нос, а на мелководье нет места для маневра. Какое-то судно выставляет красно-коричневый фок, но все же движется не очень быстро.
И суденышкам и лодкам надо оставаться на рейде. Через проход — как раньше было — им запрещено ходить. На борту у них, наверное, находятся железные ловушки для ловли раковин.
Над горизонтом стоит серебряная половина луны. Ее свет открывает широкую блестящую водную поверхность. Уже скоро будет полнолуние, и если вода не будет так рябить как сегодня, лунная дорожка пробежит до самого берега.
На завтрак выпиваю лишь стакан кофе с теплым молоком, и мои мысли вновь обращаются к Симоне: если она как я сейчас, найдет в своем кофе молочную пенку, это приведет ее в ярость. Помню, она всегда осторожно вылавливала ее ситечком либо сразу выливала всю чашку в раковину.
День начинается серо. Дымка тумана запуталась в стволах сосен. Когда выхожу из леса, начинает накрапывать мелкий дождь. Повсюду на листах деревьев и кустов висят его капельки.
Только плющ радуется такому дождику. Нигде ранее не видел такого плюща как здесь. Каждый сосновый ствол буквально опутан им. Да так, что из-под плюща не разглядеть древесной коры. Змеи плюща опутали все. Змеи? Нет, скорее тонкие, светлые корни, которыми плющ крепко обвязал кору, напоминают тысяченожек. Во влажном воздухе листья плюща словно лакированные. Дождевая вода стекает с листа на лист. Целый каскад листьев. При этом образуется еле слышный шум, настолько слабый, что нужно сдерживать дыхание, чтобы его услышать.
Сегодня у меня на ногах сабо — они сделаны из цельного куска дерева. Эти сабо довольно грубы. А ведь есть и лучшие: лакированные, с обработанными каблуками, покрытые сверху кожей. Мои же напоминают корабли с высокозадранными штевнями, обрамленной носовой частью и широкой круглой кормой. Шлепаю своим «кораблями» по илистой грязи, тяну сабо, словно находящиеся в связке корабли: сначала левый вперед, затем за левым подтягиваю правый, и опять: левый — правый, левый — правый. Сабо надо двигать как бы толкая, ими надо шаркать, и не надо даже пытаться приподнимать эти тяжелые деревянные платформы. В Бретани никто не увещевает детей: «Поднимай, пожалуйста, ноги выше!», как бывает у нас дома.
Неожиданно, в кустах дрока, обнаруживаю пару спрятанных весел: кому0то было лень тащить их домой. Или здесь что-то другое? Лодки нигде не видно. Так вот стою и размышляю: смех, да и только! Я мог бы эти совершенно новые весла вытащить из кустов и отнести в замок. Кто его знает, что здесь за тайна сокрыта? Но внимание — этого нельзя делать в любом случае: все время, что я шлепаю здесь по воде, меня не оставляет чувство того, что за мной наблюдают.
Невольно возвращаюсь мыслями к Майеру. Без того, чтобы связать воедино какие-либо улики, я вдруг соединил его и эти весла. Не могу сказать об этом человеке ничего определенного, но почему он всегда, когда говорит со мной, смотрит мимо меня?
Какая-то старуха сидит у водного рукава, а мальчик стоит прямо в лодке и удит рыбу.
Неистовый лай собак. Барсук…
Крестьяне, что валят дальше и выше по течению деревья, не хотят понять, что у барсука здесь своя стройка. «Blaireau» — для них, по-видимому, это ПРОСТО кисточка для бритья. Потому-то они так смеялись, когда я им сказал, что в замке прячется один blaireau, и я его сам видел.
Сотней метров вверх, в иле, валяется американский грузовик. Пробую переключить передачу. Работает. Дальше на берегу нахожу застрявшую в иле торпеду. У нее нет головной части. Наверное, учебный «угорь». Может быть даже французский. Торпеда полностью покрыта плесенью. Сообщить? Трясу головой. Какое мне дело до этой заплесневелой французской учебной торпеды? Не надо поднимать трамтарарам.