Боковым зрением ощущаю ожидающий взгляд Старика, и меня так и подмывает спросить: я правильно расслышал — ты сказал, выиграть войну? но вместо этого отвечаю: — В любом случае, довольно много последствий за двадцать рейхсмарок — или за что там еще, — за которые последует орден на шею. Ранее желающие воевать были готовы, по крайней мере, воевать за какую-то перспективу! Старик начинает вновь прочищать свою трубку. Он прочищает ее смешными маленькими складными приборчиками очень тщательно и показывает ясно, что не расположен в такой концентрации говорить. — Американцы могут вполне радоваться, начинает он вдруг снова. — У них теперь есть, по крайней мере, одна из наших лодок — с начала июня. Подлодка Девять-C — U505. Старшего лейтенанта Ланге. Бывшего торговца шифером. Его захватили на втором выходе в море. Почти ровно двадцать градусов западной долготы — между Канарскими островами и Островами Зеленого Мыса. Он туда отплыл из Бреста, относился ко второй флотилии. Американцы сразу раструбили об этом на весь мир. Радовались, как дети. Терпеливо жду, пока Старик вновь раскурит тщательно набитую трубку, пыхтя выпустит клуб дыма и, наконец, продолжит: — Даже не открыли нижние затворы и не позволили лодке исчезнуть, как было бы раньше.
— Они еще выходили на связь?
— Нет, насколько я знаю. Просто так оставить подлодку для захвата! Не могу понять!
Старик печально качает головой, словно имитируя непонимание.
— А можно ли узнать, не происходило ли подобное раньше?
Старик ни разу не поднял взгляд. Он ведет себя так, как если бы я ничего не сказал.
— Из множества лодок, которые безмолвно пропали, — настаиваю я, — еще не одна могла быть захвачена подобным способом. Британцы вряд ли передали бы это по радио. У них соблюдается строгая военная тайна даже на то, что в наших магазинах случайно скажут…
Тут Старик поднимает глаза и, наконец, произносит: — Мы просто очень честные люди! — при этом он делает такое глупое лицо, как всегда, когда хочет подавить распирающую его изнутри усмешку. Он хочет провернуть такое же и сейчас, но в этот раз у него ничего не выходит. Старик находит спасение, продолжая говорить:
— Довольно подлые парни, мы это точно знаем, сволочи, я бы так сказал. Ложный Альбион, вот как это называется!
— Должно быть, от излишне выпитого виски…, — я говорю в унисон.
— Точно — и еще от курения сигар. А все это вместе портит характер.
— И у старика Черчилля даже сифилис…
— С чего ты это взял?
— Лично от Фюрера узнал! Он назвал этого старого лорда адмиралтейства «сифилитиком» — в открытую — прямо по радио!
При этих моих словах Старик, приподнимаясь со своего высокого стула, говорит:
— Фюрер, конечно же, это знает! Фюрер всегда прав! — А теперь мне нужно перекусить!
В полном изумлении хочу воскликнуть: — Ничего себе! но стараюсь незаметно проглотить это свое восклицание. Наш стоматолог говорит изо дня в день все резче и очень уж откровенно. Кажется, ему по барабану, кто его слушает. Когда в клубе слышу его очередную болтовню: «Все эти солдатские ценности, солдатский этос — уже больше не могу все это слышать! Будто это создает особое отношение к военным…», то потихоньку ускользаю. Старик все-таки здорово прав со своими предупреждениями… Оставляю расположение флотилии без всякой цели. Прежде всего, держу курс на Рю де Сиам, ее никак не минуешь, потом раздумываю, куда двигать дальше. Либо в старый порт, либо к большому разводному мосту, а затем вниз к Арсеналу. Но прежде всего скорее выйти из этой душной атмосферы! И вдруг я снова вижу Вольтерса: то, что мне Вольтерс, невысокий фенрих, недавно доверил, никак не выходит у меня из головы: В течение нескольких дней он буквально преследовал меня после еды и все пытался вовлечь в какой-то разговор. Затем, однажды, он даже последовал за мной, когда я вышел с мольбертом из расположения флотилии. На Рю-де-Сиам он вдруг остановился рядом, спросил, не может ли помочь мне поднести вещи, и проводил меня до торгового порта. И оставался со мной все время, пока я сидел на кнехте с мольбертом на бедре. Наконец, я отставил мольберт и пошел с Вольтерсом в ближайшее Бистро. Мы сидели одни за столиком в углу. Я сел так, чтобы видеть одновременно и вход и стойку бара и темный проем в стене, задрапированный шитым бисером африканским занавесом, за которым, приняв наш заказ, исчезла пожилая хозяйка. Вскоре она принесла густое, темно-красное алжирское вино. После пары стопок последовал прерывистый рассказ Вольтерса, о том, как три парня из его бывшей команды изнасиловали его на пустом патрульном катере. Словно наяву вижу эту сцену, как они один за другим засовывают свои дубины в его дерьмо, кровь и слизь… И во мне поднимается волна негодования и отвращения. Даже теперь мне приходится сдерживать тошноту от представленной тогда картины.