— У поросенка была такая хрустящая шкурка…
Услышав это, доктор и зампотылу фыркают дуэтом, словно Старик сморозил прикольную шутку. А когда мы проезжаем через ворота флотилии, доктор осмеливается тоже открыть рот:
— Удачный день — country life at its best, — произносит он вполголоса, будто бы разговаривая сам с собой.
Когда я поднимаюсь вместе со Стариком в его студию, останавливаюсь и вдыхаю воздух полной грудью. Меня охватывает нечто вроде ощущения домашнего очага.
— Это было слишком много для сына моей матери, — говорю, — но в любом случае я кое-что узнал…
— Я бы тоже не возражал пропустить сейчас стаканчик шнапса!
— А потом?
— А потом полная тишина!
Старик уже все обсудил с Ренном, успокаивают меня утром. Остаться здесь и спрятаться, втянуть голову и затаиться, по этому правилу мы поступаем уже довольно давно — по крайней мере, пытаемся. Для меня эта флотилия самое лучшее и самое надежное место. Только здесь я наполовину защищен от легавых, здесь они менее всего могут причинить мне зло. И все же: вопреки всему… у меня земля горит под ногами! И почему Старик ничего не говорит о Симоне? Пусть пройдет какое-то время это самое благоразумное. Но это уже все. Покинула ли Старика его смелость? Может быть, он, в конце концов, хочет совсем выбраться из этой аферы угрожающей его карьере? Но ведь такая карьера может существовать лишь как абсурдное представление в его мозге. Поскольку в нашем случае карьера для нас — это безвозвратное прошлое — независящее от того насколько быстро или медленно продвигаются вперед союзники… После завтрака, с мольбертом на плече, захожу отметиться в служебный кабинет Старика. Старик пыхтя выдувает из себя воздух и неожиданно бросает:
— Мольцан задолбал!
Я стою и не знаю, что сказать по этому поводу.
— У него, конечно, была причина для празднования — но все же что-то должно оставаться в рамках приличия! — продолжает Старик.
Узнаю, что Мольцан вчера вечером, упрямый и бухой, каким он всегда был, не захотел пойти в офицерский публичный дом, а во что бы то ни стало хотел остаться со своими людьми и направился в бордель для команды.
— А там ввязался в ссору — даже затеял драку, — говорит Старик, — и оказался Мольцан в самой середине!
— Задачка! — отвечаю меланхолично. — Нам вот раньше просто добавляли соду в чай. Мы называли эту хрень «Пофигизм».
— Тебе хорошо смеяться! — произносит Старик и яростно передвигает туда-сюда папки на письменном столе. Затем внезапно встает и объявляет:
— Я должен быть в бункере! Едешь со мной?
— О лучшем и не мечтал!
В машине, Старик ведет ее сам, его словно подменили. Он даже насвистывает:
— Гордо реет флаг…
Рискуя разбить губы о ветровое стекло, я начинаю говорить:
— В Коралле я, кстати, видел твою фотографию с Фюрером.
— Это ту, с капитаном Рогге, командиром крейсера «Атлантис» и обер-лейтенантом Зуреном? Райнхардом Зуреном?
— Да. Как это все прошло тогда?
— Да, а как это должно было пройти?
— Я имел в виду, какое впечатление произвел на тебя Фюрер?
— Я бы сказал: как на фото.
— И больше ничего?
— Ну может быть, чуточку менее низковат, чем я думал.
— И никакого особого впечатления?
Теперь Старик вынужден сконцентрироваться, пытаясь пробраться между горами обломков. Только когда мы оставляем позади эту трассу слалома, он отвечает:
— А вот как ты все это собственно говоря, представляешь? Стоишь навытяжку, рукопожатие, пристальный, испытующий взгляд тебе в глаза — вот так все это происходит. И сюда добавь, естественно, волнение и подготовку ответов на возможные вопросы. Таким вот образом это происходит!
— А где все проходило?
— В «Волчьем логове». Около Растенбурга, в Восточной Пруссии.
— Как они только и нашли такое место?
— Они начали строить его там уже в 1940 на землях одной фермы, еще перед началом кампании в России. Теперь это гигантская вещь. Снаружи видишь немного, но затем можно только удивляться: огромная лисья нора из бетона — и полная безопасность! Здесь, напротив, мы как на ладони!