— Имелась уже подобная история, там почти всех засношали по полной программе…
Старик замолкает и проходит довольно много времени, прежде чем он, откашлявшись, продолжает:
— Тут они хотели главного механика захомутать. Он как раз получил извещение, что его одноквартирный домишко — который он сам построил своими руками в поселке под Кельном — получил прямое попадание бомбы и вся его семья — жена и двое маленьких детей погибли. Он почти полностью спятил. И когда увидел в офицерской столовой, как один из штаба флотилии читает «Фёлькишер Бео; бахтер», тут его нервы сдали, и он заорал: «Проклятая лживая газетенка…» — и тому подобное. А этот из штаба флотилии встал и тут же доложил штюцпунктфельдфебелю базы. А тот сообщил непосредственно военному судье при Командующем подводных лодок Запад.
— То есть по служебной лестнице?
— Так точно. И все это лишь усугубило дело.
— И к чему же все пришло?
— Это была дьявольски трудная история. Чертовски сложно было все разрулить. Дело в том, что если вступаешься за такого человека, то ты сам подвергаешься резким нападкам, когда анализируют чуть не с микроскопом все твои поступки и всю служебную деятельность. Приходится буквально процеживать каждое свое слово.
Речь Старика стала значительно медленнее. Поэтому я лишь тихо спрашиваю:
— А что стало с тем человеком?
— Нам его вернули — и он снова прибыл на свою лодку.
Старик повышает голос и этим вызывает мой следующий вопрос:
— И как дальше?
— Он снова прибыл на свою лодку и пропал вместе с ней. Воздушный налет. Через три дня после выхода в море. Так вот.
Снова молчание. Только через некоторое время Старик говорит:
— Ты должен был собственно знать, что эта моя должность не медом помазана.
Старик говорит с таким натиском, что мне становится не по себе.
— А вот что ты будешь делать в таких обстоятельствах?
Этим вопросом, к которому я не вовсе подготовлен, Старик вводит меня в замешательство: Я даже дышать перестаю.
— Я всего лишь могу попробовать, — он продолжает недовольно глухим голосом, — предотвратить наихудшее — время от времени, во всяком случае.
Я сижу безмолвно и не могу рукой пошевелить. Что это вдруг за исповедание?
— К нашему счастью, ни один моряк не участвовал во всем этом, — бормочет Старик как бы самому себе, и мне нужно время, пока не понимаю, что он снова говорит о покушении.
— Тебя это удивляет что ли? — спрашиваю, наконец.
— Удивляет? — Я бы лучше сказал: Я принимаю это к сведению с удовлетворением.
Узнаю Старика! Он снова все тонко сокрыл: Никто не сможет подумать, что он гнусный мятежник — только пока он сам не выставит себя в таком свете перед своими людьми — и это, если так уж случится, тоже вопреки всем нацистским сводам правил и норм поведения.
— Иногда ты, очевидно, забываешь, что я принимал Присягу. Я привязан к ней, понимаешь ты это или нет…, — произносит теперь Старик вполголоса и при этом смотрит неподвижно вниз.
— Ты ведешь себя так, как будто эта так называемая клятва была принята тобой добровольно, по собственному решению, — отвечаю резко. — Если мне не изменяет память, это были массовые мероприятия. Всех приводили гуртом, как стадо баранов, и все должны были вскинуть свои ласты — по общей команде. Хотел бы я увидеть того, кто там отказался бы… Это же все была одна команда типа «Шагом — марш!» и никакого принесения Присяги!
— Я вижу это несколько иначе, — возражает Старик. — У меня это было по-другому.
— Как же?
— Нас было сорок пять кандидатов в офицеры — в 1931 году. Там у нас были занятия о ценности и значении Присяги — от чего в твоем случае, пожалуй, воздержались, к сожалению…
— Точно. Там все неслось галопом по Европам — сверх быстро. Наконец, я должен был еще окунуться в полное наслаждение от воинских впечатлений. Господа командиры боялись, что наши неприятности могли бы слишком быстро для нас закончиться. Но скажи-ка: Сколько из твоих сорока четырех сослуживцев все же не присягали?
— Присягали все. В конце концов, мы все делали это добровольно. Вместе с тем с принесением Присяги — на нас уже распространялось военно-уголовное законодательство. Поэтому это не было всего лишь пустой болтовней, как ты полагаешь. Все это имело свои последствия…
— Но это значит, что ты не был приведен к Присяге твоему Фюреру?