— Аэропорт Брест-Север — аэродром уничтожен, — ворчливо отвечает Старик.
— Так ведь там его никогда и не было прежде, — возражаю упорно.
— Эскадрилья истребителей стояла, но они улетели, только пятки засверкали, когда пришли янки. Они же такие быстрые. Но до тех пор, пока еще аэродром там, мы не теряем надежду однажды увидеть самолеты также и собственной фирмы.
— А Брест-Юг? — скромно интересуюсь.
— О, Господи! Да там всего-то несколько хромых спасательных гидросамолетов базировались. Но они уже давно исчезли. А янки перепахали бомбами всю взлетно-посадочную полосу.
Старик уставился на свою трубку. А потом внезапно выдает:
— Я уже могу представить себе, почему теперь все идет насмарку: Они лгут, и прежде всего, сами себе — зовутся ли они фон Рундштедт или фон Клюге. И в первую очередь врут там, в своем Вольфсшанце…
Он вдруг запинается — но, судя по всему, еще не закончил.
— Роммель был, конечно, исключением. Он знал свое дело. Не то, что все эти пузыри, которые важничали здесь на побережье…! А теперь извольте радоваться — теперь мы расплачиваемся за то, что они заварили. Но так у нас всегда — я уже давно к этому привык….
Все ясно: Старик хочет выговорить свою ярость и успокоиться. Но это удается ему лишь наполовину. Не проходит и минуты, как он снова шумит:
— То, что Брест, если дело дойдет до крайности, не будет взят с моря, должно быть ясно, собственно говоря, каждому. Наконец, мы не на войне Семидесятых. Я бы дорого дал за то, чтобы мы могли здесь повернуть все на 180 градусов. С тыла, я все время это утверждал, именно с тыла заявится к нам злой дух, когда однажды здесь начнется смертельная молотьба.
Звучит не очень оптимистично, — мелькает мысль, — менее оптимистично, чем я ожидал от Старика.
— У Бреста есть, по крайней мере, одно преимущество, — продолжает он, кажется, уже более спокойным тоном, — Его не так легко можно обстреливать корабельной артиллерией, как побережье Нормандии. Им просто не удастся войти в его узкие гавани.
Старик произносит эти слова довольно осторожно и «не слишком уверенно». Сколько времени будет длиться это ожидание, пока нас не атакуют всеми силами и средствами: с воздуха, с земли и с моря? Проходя по двору флотилии, думаю про себя: Вероятно, Бартль все же здорово прав: Здания вблизи главных ворот флотилии следовало бы снести под ноль, лучше всего весь этот квартал, это открыло бы нам, в случае нужды, широкое поле обстрела. Жаль только, что это коснулось бы не только старых хибар. Без гаража Ситроена Брест будет как на ладони, в этом можно не сомневаться. Наш морской госпиталь тогда образует своими широкими помещениями нечто вроде форта-заставы. Никаких сомнений, что здесь будут ожесточенные бои. А это значит, что базу нам долго не удержать. Для активной обороны мы располагаем, в конце концов, всего-то двумя Бункерами за главным корпусом. Старик прав: Все укрепления смотрят, как и во времена Вобана в море. Огневые точки и командные пункты смотрят только в море. Никто, в течение всех этих последних лет строительства крепости, очевидно, не озаботился мыслью, что Брест может подвергнуться атаке со стороны суши. В прекрасном единодушии все ответственные лица вперили свои взоры в море — скорее в направлении моря, так как из крепостных укреплений Бреста даже нельзя увидеть открытое море! За обедом Старик кажется в лучшем настроении.
— Мы должны быть уже довольны тем, — объявляет он на всю столовую, — что при сложившихся обстоятельствах нас не так просто сбить с ног. Поэтому теперь, в первую очередь, для нас важны наши активные действия против возможного саботажа или диверсии.
Старик смотрит, что для него характерно, опустив голову и стянув брови домиком на сидящих вокруг. И так как из зала не поступает никакая реакция, он добавляет:
— Я, во всяком случае, не хотел бы проснуться от ручной гранаты под койкой…
Тут напряжение прерывается покашливающим смехом. Когда толпа офицеров выплывает после обеда из столовой, Старик говорит мне:
— Нам следует отказаться от наших с тобой павильонов, в это слишком тревожное время. Предлагаю перейти в скромные комнатки, но подальше от дороги. Я урегулирую это с зампотылу. Свободных помещений достаточно. Переедем под вечер. Бартль сможет выделить пару человек для помощи… Ну, а теперь мне нужно позаботиться о кислородных баллонах на верфи. Оберштабсарц постоянно плачется об этом.
— Старик и его пудель! — случайно слышу, как кто-то произносит в клубе. Пудель — это я.
Пусть будет так: В конце концов, хоть что-то о себе узнал. Ясное отношение ко мне!