— Эй, на раздаче! Сделать приборку!
Вот безмозглый осел! Так испытывать судьбу! На улице больше нельзя ничего разглядеть из-за сплошных черных дымов. Едкий запах, скорее даже смрад заполняет столовую через окна. Наверное, попали в нефтяные цистерны.
— Отыграли как по нотам! — говорит оберштабсарц.
Со всей осторожностью пытаюсь юморить:
— Только жаль, что зрителей было маловато…
Старик криво ухмыляется.
— Настоящий эпический героический театр! — добавляю с горькой усмешкой.
Старик чувствует упрек и тут же реагирует:
— А как бы это выглядело, если бы офицеры сломя голову неслись по лестнице, словно школьный класс на перемене?
Высказавшись, он показывает удовлетворение человека, которому удалось сохранить лицо.
— Выясните немедленно, что разрушено, — Старик пытается теперь расшевелить зампотылу. Тот, все еще бледный, с ошарашенным видом, немедленно поднимается.
Когда Старик встает из-за стола, и мы вместе спускаемся по ступеням на лестничной клетке, он бормочет:
— Однако там ничего не должно было произойти! Нутром чую!
И уже сжимая в руке ручку двери своего кабинета, добавляет:
— Это был здесь один из самых тяжелых воздушных налетов.
— И относился он именно к флотилии, — добавляю тихо.
— Не думаю! Они же, несомненно, знают, что здесь одни лишь штабные крысы и такие парни как ты без дела болтаются….
Старик заметно наслаждается своей шуткой.
— Им стоило бы прибыть сюда раньше, когда здесь еще было полно экипажей, чтобы навести шорох, это стоило бы свеч, а сейчас?
С недавних пор часовые по ночам стреляют во все, что движется. Случайно присутствую при разговоре, когда адъютант, сразу после завтрака, докладывает Старику, что во время перестрелки прошлой ночью, в сотне метров от главных ворот были застрелены два француза:
— Они не остановились по требованию патруля.
Старик выслушивает доклад в высшей степени равнодушно.
— Вряд ли это настроит французов благосклонно к нам, — говорю, когда адъютант исчезает.
— Хорошо тебе говорить! Что иное может помочь нам, кроме принятия жестких и решительных мер? — Старик кричит на меня. — Мы должны, в конце концов, уяснить себе, хотим мы того или нет, что мы здесь во вражеской стране. — И затем добавляет: — Наконец, это французы объявили нам войну, а не мы им, — он говорит упрямо, как упертый подросток.
— Ну, это уж ты загнул! — отвечаю также резко.
— Мне иногда очень хочется знать, как бы ты справился в каком-нибудь деле, — горячится Старик. — Мы не должны показывать ни капли слабости, а маки; нас все бьют и бьют. Это же ясно и ребенку….
В этот момент открывается дверь в смежную комнату, и адъютант появляется в проеме двери, но вместо того, чтобы говорить, просто пялится на Старика. Старик глубоко вздыхает и, судя по виду, уже готов взорваться из-за этой выходки, но адъютант делает успокаивающий жест рукой и решительно идет мимо письменного стола Старика прямо к окну. Старик следует за ним взглядом — на лице ничего кроме недоумения. Адъютант открывает окно, и тут же в кабинет проникает шум голосов снизу.
— Это еще что за черт? — шумит Старик.
Адъютант кажется безучастным: ни следа испуга, но он делает приглашающий жест рукой к окну. Этот жест прямо-таки вырывает Старика из кресла, и секундой позже мы стоим втроем плечом к плечу у широко открытого окна. Старика словно парализовало. Я тоже не двигаюсь. Наконец, Старик издает несколько невнятных хрюкающих звуков и хрипов. Затем взрывается:
— Не верю! Просто не верю своим глазам!
Никогда еще не видел Старика таким взъерошенным. Однако, картина, открывшаяся нам с высоты птичьего полета, такая, что выведет из себя любого благопристойного христианина. Непосредственно перед нашим парадным входом стоит огромный артиллерийский седельный тягач — почти согнутый под прямым углом к прицепу и оттого выглядящий надломленным, а там блестят во всю длину два полных комплекта шноркелей! Нам также хорошо видно, что и тягач и прицеп проделали глубокие колеи в цветниках Бартля — и потому стоит такой гвалт!