— А однажды нечто странное произошло со мной в Хемнице: Я возвращался из аптекарского магазина Отто Х. Крача. Топал по темному переходу, и тут вижу идущие мне навстречу склонившиеся фигуры. Я немного смог различить, только силуэты. Мы должны были пройти довольно близко друг к другу, и я сказал: «Бог в помощь!» так как я, все же, находился в Баварии. Я уже отучился несколько семестров в Академии художеств в Мюнхене, а там обычно здороваются именно фразой «Бог в помощь!». Я едва ли понял, что пробормотала одна тень: «Сердечный привет», а за ней другая и все остальные: «Сердечный привет!». Скажу тебе честно, эти слова буквально пронзали меня. И какое-то время все мелькали и мелькали желтые звезды.
— И? И что? Ты что-нибудь сделал?
— Нет, я не был готов к самоубийству.
— Вот видишь: я был прав! — говорит Старик. — Но к чему ты, собственно, клонишь?
— Я хочу только знать, что происходит с человеком, когда ему официально предписано Ничегоневедение? — какие чувства у него тогда возникают. За недостатком информации или так как просто ничего не хотят знать — из, так сказать, активного невежества? Вот ты постоянно упрекаешь меня во всезнайстве или пытаешься постоянно подколоть меня таким образом: «Я бы лучше сказал, Я бы это обошел, по сравнению с теми, кто рядом».
Говорю это как можно равнодушнее. Старик лишь молчит в ответ.
— Все это сплошная показуха: Только делается таким образом, будто бы оружие подлодок совсем ничего не имеет с нацистами, будто бы подводный флот даже стоит в явной оппозиции к партийным лозунгам — этакий «Добровольческий корпус Деница» — а сам ГПФ мутирует в фанатичного нациста, сначала под шумок, а затем явно. В День поминовения Героев в марте, он даже произнес речь, которую всегда произносил Фюрер.
Теперь Старик сильно откашливается. Это не звучит так, словно он хотел бы откашлявшись прочистить горло, а как протест. Но он все еще молчит.
— «Куда бы мы пришли, если бы каждый начал задумываться», — продолжаю я, — Ты говорил именно так. Но это не означает ничего другого, как оставаться упрямым в случае малейшего сомнения, и ничего иного, как действовать скорее ошибочно, зато благоразумно….
— Легко тебе рассуждать! Как всегда в своем ключе! — ворчит Старик. Затем глубоко вздыхает и начинает:
— Вероятно, однажды наступит время тебе задуматься — объективно задуматься: Если некто, допустим, некий командир роты отдаст приказ своим людям о продвижении вперед, в этом случае, для какого-нибудь рядового Майера, это может выглядеть как злоупотребление властью. И тогда он, ничтоже сумняшеся, может задаться вопросом, почему, собственно, он должен выполнять этот, по его мнению, ошибочный приказ или даже просто какую-то команду… И когда ему прикажут, чтобы он удерживал определенную позицию любой ценой, он может, согласно твоим рассуждениям, почесать свою маковку и съебаться — просто потому, он не понимает важности вот этой самой позиции в бою… Вот что я должен тебе сказать!
— Значит, ты думаешь так: Только тот может делать выводы, кто имеет необходимое понимание на основании своей занимаемой должности?
— Да.
— И если простой солдат, незадолго до того, как такой вот проницательный армейский мыслитель решится на капитуляцию, переметнется к врагу, потому что такая проницательность осенила его немного ранее, то такое не приемлемо, и этот перебежчик, если его поймают, станет покойником.
Старик крепко сплетает пальцы рук и театрально закатывает глаза, устремив взгляд в потолок, что, пожалуй, должно выражать его полную безнадегу о таких узколобиках.
— Хотел бы я знать, как ты считаешь следует поддерживать дисциплину в подразделении, — наконец, подчеркнуто спокойно, говорит Старик. — Интересно было бы ознакомиться и с твоим рецептом на все случаи жизни. Судя по всему, тебе по плечу решать такие неразрешимые задачи.
— Во всяком случае, не такую, как провозглашенный тобой моральный облик: Если твой законный глава государства превращает жизнь в безумие, если происходит злоупотребление властью — тогда твои традиционные прусские правила не могут более иметь значение. Признай, они слишком просты… Но это именно та простота, что помогает всем так чудесно выпутываться из затруднительного положения — из морального в первую очередь, — вот что я имею в виду … — и затем упрямо продолжаю: — При условии, что это вообще возможно.