Застегивая портупею, он продолжает:
— Я должен выехать немедленно. Рамке приказал вызвать к себе всех командиров и шефов флотилии.
И уже стоя в проеме двери, он оборачивается ко мне и добавляет:
— Тебе лучше остаться здесь. Думаю, я вернусь к обеду.
За столом Старик объявляет:
— Рамке разъяснил, как он представляет себе предстоящую оборону: некое кольцо зоны предполья и затем передний край обороны. Он еще раз подчеркнул, что ВМС не должны получить собственный сектор в кольце обороны. Скорее, мы должны присоединиться к другим подразделениям. Для этого мы передаем около четырехсот человек.
Старик опускает взгляд и начинает есть. Между парой ложек неприправленного густого супа он бормочет так тихо, что только сидящие рядом могут слышать его слова:
— Он, очевидно, не доверяет нам — ну да Бог с ним!
Наконец снова повышает голос:
— Затем началось что-то типа ревизии — значительно не хватает медико-санитарного имущества, врачей и укрытий для медсанчастей. В наличии только неохраняемые лазареты, и это проблема…
Адъютанта вызывают к телефону. Когда он возвращается, то докладывает Старику:
— Наши люди поймали четверых американцев!
Некоторые поднимают глаза от своих тарелок, но никто не говорит ни слова.
— Как это им удалось? — спрашивает Старик в звенящей тишине.
— Об этом ничего не известно, господин капитан, — поспешно отвечает адъютант.
Тут Старик поворачивается ко мне, с самодовольной уверенностью в своей правоте на лице. Он делает это так, как будто это он, собственной персоной, схватил тех парней. Затем откладывает ложку, откидывается назад и произносит:
— Я представляю себе это так: Янки в суматохе заблудились и на своем джипе добрались до нас — точно как мы при Le Faou…, — и к адъютанту: — И где эти парни сейчас?
Адъютант высоко встряхивает головой и, чеканя каждое слово, отвечает:
— Их всех забрали на допрос, господин капитан!
— Парашютисты рады каждой рюмке, — говорит Старик, когда он опять сидит за своим письменным столом. — У нас еще есть немного в Бункере, мы их отдадим… Я получил вот это!
Старик наклоняется в сторону и наклоняется, перебирая что-то пальцами в глубоком выдвижном ящике письменного стола.
— Вот, — говорит он, когда снова выпрямляется, и показывает десантный нож.
— Ну теперь ты вооружен до зубов!
Как бы между прочим узнаю, что Старик ехавший с одним командиром роты резерва флотилии в направлении Брест-Север, попал под артналет.
— А его парни как раз жарили на костерке украденных куриц — и вдруг начался обстрел. Но люди Рамке не растерялись. Они исчезли в своих щелях, а когда огненный вал ушел от их убежищ, они продолжили. Говоря себе так: «Теперь больше сюда определенно стрелять не будут. Атака пехотой не состоится после всего полученного янки опыта. Янки стреляют как на маневрах: Отстреляли урок, и конец».
Внезапно все здание вздрагивает. Ударная волна шипит по коридору и распахивает дверь. Оконные стекла дребезжат. Здание трясется и вздымается как при небольшом землетрясении. Глухо гремящие удары, сокрушительный гул: все по полной программе.
— Ого! — вырывается у Старика.
Наше здание построено, слава Богу, добротно. Ни как карточные домики на Rue de Siam. И все же: Положиться наверняка можно только на оба Бункера.
— Теперь господин Рамке покажет всей этой компании, где раки зимуют, — говорит Старик. Назначение Рамке, безусловно, подействовало на него благотворно.
Для меня же, все было и остается безрассудным. Вместо того чтобы все силы бросить на восток, мы варимся здесь в собственном соку и даже можем вычислить, когда будем совсем сварены. Слабоумия жирная добыча! Но, очевидно, речь снова идет о сковывании основных сил противника…
Старик никак не может остановиться, хваля генерала:
— Боец Балтики — офицер рейхсвера… Рамке, он вырос в императорском морском флоте. В четырнадцать лет стал юнгой на учебном корабле. Так, без экзамена на аттестат зрелости, с нуля… В Мировой войне был при корпусе морского флота во Фландрии…
Откуда только он может это знать? Но фонд Старика еще не исчерпан:
— Будучи унтер-офицером, он получил «Pour le merite» и был произведен императором в лейтенанты. Такое редко случается!
Теперь он у нас, человек старой закваски, генерал-надежда с дубовыми листьями и мечами, саблями с Крита и Монте Кассино… Господи, помилуй нас!
Снова и снова думаю о Старике. Его настроение меняется день ото дня. Случается даже так, что оно меняется за минуты. Вероятно, кто может это знать, страшные ночные видения — может быть, такие же как и у меня, посещают Старика: Однажды ночью я видел работающую огромную мясорубку, в которую сверху падали, как на картине «Сошествие в Ад» тела и становились крупнокусковым фаршем. В том сне я уже не находил сна: ведь если мы одеты, и если мы будем со всеми тряпками на теле перекручены в фарш, то так же, никакой хорошей начинки для колбасы не сможет при этом получиться… Таким был мой придуманный аргумент против этого сна. Хотел бы я узнать, как все это происходит на самом деле.