— Быть в окружении — я представлял себе это иначе, — говорю Старику позже в клубе.
— Как именно?
— Больше бомбардировок с воздуха, больше артобстрелов — вообще, большой военный театр…
— Городской авантюрист! — перебивает Старик меня и затем продолжает спокойным тоном рассказчика: — Господа противники не хотят растрачивать впустую свои бомбы и гранаты. Они берегут свои хлопушки для штурма. Они могут ждать.
— И оставляют нас тушиться подольше…
— Очевидно, метод, который оказывается для них самым приемлемым.
— Штурм города — он, должен быть, уже скоро начнется. Только когда?
Ночью дозор Седьмой флотилии предпринял попытку к бегству, которая провалилась. Остатки флотилии вернулись в гавань. Никаких сомнений: теперь Крепость блокирована и с моря.
— Сплошная невезуха! — ругается Старик, когда захожу в кабинет.
Вскоре после этого узнаю, что, несмотря на катастрофу со сторожевиком, стоящие в гавани быстроходные катера этой ночью должны попробовать прорваться в Ouessant.
— А Ouessant все еще в наших руках?
— Удивительно, но пока да.
Быстроходные катера должны проскочить, во всяком случае, у них больше шансов, чем у сторожевиков: они не слишком хорошая цель и гораздо быстрее и более подвижны и увертливы, чем бывшие рыболовные суда…
— Американцы уже стоят у Ренна, — говорит Старик, одновременно двигая туда-сюда документы на письменном столе.
— Еще сто пятьдесят километров на юг до Нанта — и вся Бретань будет отрезана.
— Заманчивые перспективы!
Город все больше превращается в серый военный лагерь. В принципе, здесь никогда и не было слишком яркой жизни, но среди моряков и солдат можно было видеть молодых француженок и детей. Теперь на улицах одни лишь солдаты, патрули полевой жандармерии и всевозможное военное имущество: тягачи, разведывательные бронеавтомобили и колонны санитарного транспорта.
— Каков антоним слова «Исход»? — спрашивает Старик.
Я не нахожу подходящего слова и лишь пожимаю плечами.
— Теперь у нас еще отсутствует и подходящий заголовок для фильма, — жалобно произносит он.
Передовые соединения американцев уже должны стоять напротив Бункеров у Camaret. Если это так, то они смогут вскоре обстреливать нас с моря, с высшей точки полуострова. Это также значит, что Рамке вывел своих людей из Cheteaulin, где якобы сконцентрировались янки. Рамке должен был привлечь для этого захваченные американские разведывательные бронеавтомобили. Нарисованные на них краской белые звезды, наверное, еще и аккуратно освежили перед выступлением.
Между тем мы уже свыклись с тем, что не имеем даже приблизительного обзора нашего положения. И затем приходит сообщение, что янки послали парламентариев и потребовали капитуляцию. Парламентариев? Куда интересно?
— Им, по-видимому, не известен приказ Фюрера, — комментирует сообщение один маат. Ему не нужно продолжать, каждый знает, что он имеет в виду — а именно: Обороняться до конца!
Я слушаю разговоры моряков, когда они складируют боеприпасы для 37-миллиметровой зенитной пушки у ворот флотилии:
— Пусть поцелуют меня в задницу!
— С поцелуями покончено, мой сладкий. Скоро они ее тебе разорвут.
— Ты в этом уверен?
— Ну, если ты ее сам им подставишь!
Что за жизнь: Теперь я должен уяснить себе, что наступил разгар лета, вместо того, чтобы увидеть его. Если бы я был в Feldafing, я бы, вероятно, жаловался даже на слишком зеленый ландшафт, и одновременно радовался бы уже скорой осени…
Словно наяву, отчетливо вижу согнувшиеся от тяжелых капель росы метелки цветов золотарника и кленовые листья апельсинового цвета, что свисают между зелеными лакированными звездными листьями вечнозеленого плюща на стене дома. Перед стеной темно-фиолетовые и ярко-розовые астры. Мой сад в своем наилучшем времени с тяжелыми, аккуратно орнаментированными, повернутыми к земле тарелками подсолнухов. А перед домом рыжеватые болотистые луга и истеричные жесты мертвых ветвей дубов.