— Твоими устами…, — возвращаю в ответ, только, чтобы сказать что-нибудь.
— Надеюсь, загрузка пройдет удачно, — слышу голос Старика как бы издалека. Он что, читает мои мысли?
— Да, надеюсь, загрузка пройдет удачно, — вылетает эхом из моего рта.
Тогда Старик говорит, как бы между прочим:
— У них, правда, есть несколько проблем — с подшипником коленвала и тому подобное…
Но, до того чтобы расписать мне прелести плавания под шноркелем и описать недостатки в лодке, Старик все же не дошел. Я напряженно жду, что же он на самом деле хочет мне
сказать.
Долго ждать не приходится. Внезапно он категорическим тоном объявляет:
— Бартль должен тоже пойти с тобой! — И затем неожиданно резко: — Ты должен заботиться о нем.
— Обалдеть! — только и отвечаю в полном замешательстве. Затем, собравшись: — Не слишком ли он стар для этого — я имею в виду: для такого предприятия?
— Если ты подразумеваешь бой за Крепость то — да! — говорит Старик.
Раскоряченный Бартль! Самый старый человек во флотилии! Бартль сразу возникает у меня перед глазами: округлое тело, портупея через живот, расставленные ноги. Бартль, мастер на все руки, который всегда знает, что имеют в виду, даже если он не получает приказ или
вообще команду, но только намек в разговоре с ним. Всегда умелый Бартль, популярный у всех Бартль! Бартль, самый важный человек во флотилии, заботящийся обо всем и всех. Отдельным несообразительным офицерам стоило бы поучиться у Бартля каким надо быть офицером…
А теперь Бартль должен отправляться со мной! Мы образуем такую же пару, как Санчо Панса и Дон Кихот…
— Он получит приказ на командировку в Мюнхен, там он уже будет дома. Но ты должен приглядывать, конечно, чтобы он не завис в La Pallice, — произносит Старик в следующий момент так непринужденно, словно мы собрались за чаем для уютной беседы.
Я могу лишь кивать в ответ. Затем спрашиваю:
— А Бартль уже знает об этом?
И так как Старик отвечает на мой вопрос лишь неопределенным жестом, еще раз:
— Ты ему это уже сказал?
— Нет еще.
У меня шарики заехали за ролики. Это же театр абсурда! Бартль будет стараться остаться здесь любой ценой. А коль уж он что втемяшит в свою голову, то пиши пропало. Бартль, который обломал себе зубы на службе — это станет тем еще номером…
Конечно, Бартль и мне может тоже наделать горя. Если все верно, то у него больше нет ни семьи, ни родных.
Бог его знает, как этот парень вообще умудрился все еще носить погоны обербоцманмата в его-то годы.
В «лисьей норе» за Бункером были арестованы с пол-десятка армейских офицеров. Никто не знает, почему.
Говорят еще, что у береговой артиллерии уже появились большие «потери». Несколько человек, и даже один фельдфебель, перебежали к Maquis.
— Для них война закончилась, — лаконично говорит Старик. — Наверно речь идет о воссоединении семей. Они спрячутся у своих подруг: нижним чинам это сделать проще.
Навостряю уши: Что стоит за всем этим? О чем Старик внезапно объявит?
— Хорошо, что Симоны здесь нет, — добавляет он вдруг.
Я теряю дар речи. Только спустя какое-то время могу говорить:
— Спроси-ка только себя, куда ее тем временем запрятали… Кроме того: все же, здесь она, пожалуй, имела бы поддержку и подстраховку.
— Кто знает? Я в это точно не верю. Ее отец — может быть. Но Симона?
При этих словах могу только сидеть, и ошарашено смотреть перед собой. Старик! Что только он побуждает его говорить все это? Будет в конце еще что-нибудь?
Одно ясно: Мы должны пройти через Бискайский залив — под шноркелями тихие и одинокие как перст. О прикрытии истребителями или ином эскорте речь не идет вообще.
Местность, по которой мы должны пробраться, называется «кладбище подлодок». Это давно уже стало обиходным выражением. «Бискайский залив, самое крупное кладбище подлодок семи морей!»
Стараюсь представить себе ту огромную толпу подводников, уже утонувших в этом районе — и представляю их как утопленников, а сверх того еще и в состоянии гниения и распада. Представление того, что я должен был бы глотать воду, воду в огромных количествах, и в этом глотании задохнуться, вызывает у меня холодный пот. Утонуть, это в действительности означает быть удушенным — удушенным водой. И пусть никто не говорит мне, что он, иногда, или даже часто не думает об утоплении, даже если об этом не говорят ни слова. Рвота, рвотный рефлекс, когда наступает конец — это, конечно, самое ужасное.