Нельзя обижаться на «забортных парней», за то, что они кормятся трупами моряков. Но в самом ли деле рыбы это делают? Есть ли рыбы вообще еще на этих глубинах? Скорее там,
глубоко внизу, обитают какие-нибудь раки, слепые мелкие животные, которые проникают в
разорванные давлением осклизлые тела и разложившиеся до состояния желеобразного студня трупы, где гуляют на славу и обжираются от пуза.
Двое моряков с минного заградителя были убиты Maquis. Все взбудоражены слухами о пытках.
В столовой для унтер-офицеров, выступает дизельный механик на тему, что бы он сделал с этими подлецами:
— Я бы жестоко с этими сволочами расправился — порубил бы на куски.
Больше на ум ему ничего не приходит. Тогда другой приходит на помощь:
— Кастрировал бы их ржавым краем черпака, а затем задавил бы мокрым концом.
За эти слова он получает общее одобрение.
— Ржавым краем черпака — это ты здорово придумал, — соглашается с ним боцман, — только надо это делать очень медленно — оторвать, подождать — вот будет потеха — и, если необходимо, еще одно, под ноль.
После обеда узнаю от Старика, что Бартль руками и ногами противится своему откомандированию на U 730. Как я и думал!
Живописания Бартля, как, по его отъезду, все сразу придет в упадок и запустение, и как будут мучиться его свиньи, пожалуй, выдавили бы слезу и из камня. Но Старика он этим не проймет. Словно еще раз подтверждая мне свое решение, Старик рубит:
— Bartl должен быть на борту! Мне, в этой ситуации, просто не нужен здесь этот человек!
Ворочаюсь с бока на бок. При таком шуме и вое никак не уснуть! Здесь, конечно, тоже имеется достаточно сумасшедших, которые совсем не думают о том, чтобы выкинуть белый флаг в случае чего.
До последней гранаты! До последнего человека! Все это перепев старого дерьма. А тех, кто после всего останется жив, возьмут в оборот подпольщики…
Одно зло уравновешивает другого: погибнуть от жестокой расправы или утонуть — что хуже? Старик должен оставаться здесь в любом случае. Со Стариком жестоко расправятся, а я утону. Такая вот ждет нас судьба. Старик с его Орденом на шее! Его он не бросит ни при каких обстоятельствах. Вот уж будет игрушка для подпольщиков: поплевать и протянуть через все руины.
Вскоре после завтрака в кабинете Старика появляются три офицера-сапера присланные комендантом Крепости. На круглом столе большой план города Бреста. Старик хочет создать кольцо для обороны флотилии, офицеры-саперы должны выступить в качестве консультантов. Судя по всему, люди с опытом.
Впятером обходим территорию флотилии. Старик сразу загорается энтузиазмом:
дополнительные 37-миллиметровые скорострельные орудия должны быть установлены на двойных лафетах таким образом, чтобы могли держать под огнем все улицы ведущие к флотилии. На каждом углу территории должны быть оборудованы пулеметные гнезда. Вместо стен из мешков с песком и траншей — стены из камней. Сверху накаты из мешков с песком.
Едва лишь офицеры-саперы распрощались с нами и свалили так быстро, как мы не привыкли во флотилии, спрашиваю Старика:
— На кой черт весь этот геморрой с возведением оборонительного кольца вокруг флотилии, если янки придут с танками?
— Я совсем не думаю об этом. Но мы должны сделать что-то против подпольщиков. Я, во всяком случае, не хотел бы, чтобы братишки из Maquis забрались к нам по стене, как обезьяны по деревьям.
— Насколько можно судить, еще пока достаточно спокойно с той стороны стены, — стою на своем.
— Это так. Я тоже не знаю… Мне тоже неохота делать это: Но что, если это всего лишь своего рода затишье перед бурей? Однако, вероятно, что братишки формируются в отряды где-то вне города. Здесь — intra muros — они рискуют своими задницами… Вот к такому выводу я пришел. Ладно, мне надо идти.
Проходит почти час, пока Старик совершенно без дыхания врывается в кабинет. Его красное лицо не может стать таким от быстрого подъема по лестнице, эта краснота скорее от кипящей в нем ярости: такое ощущение, что он вот-вот лопнет.
— Это же едва ли можно придумать! — бушует он в гневе. — Творится какое-то сумасшествие, дьявольское сумасшествие — никто о нас не думает.
Он делает пять, шесть шагов пересекая комнату и столько же назад. Затем берет курс на одно из двух кресел, и грузно бросается в него, напоминая побитого боксера падающего без сил в свой угол ринга.
— Полное безумие! — я даже слышу его стон.
Не имею ни малейшего представления, что он подразумевает своими словами, однако, не решаюсь спрашивать об этом.