Когда уже лежу на койке, стрельба начинает стихать. Дьявол его знает, как теперь уснуть. Артиллерия янки хорошо делает свою работу, чтобы держать меня без сна. Они там, на их полуострове, должно быть вкалывают ночными сменами. Дрыхнут, наверное, днем. Пацанам, скорее всего, просто нравится смотреть, как великолепны ночью вспышки разрывов артиллерийского огня. Ведь они осуществляют и бомбардировки и пожары именно ночью.
На потолке, надо мной, постоянно мельтешит беспокойная и беспорядочная игра света и теней. Наблюдаю за этим широко открытыми глазами. И во мне растет чувство, будто ко всем моим мыслям и ощущениям должны добавиться еще и запахи пожаров…
Я мог бы закрыть окна и ставни. Но не делаю это: Мне кажется, что тогда я окажусь как в могиле. Лучше бдить. Vigilia, ночная стража. Словом vigilant обозначают Саксонию. Я — из Саксонии, и тоже бдительный!
Все здание вздрагивает — не только стекла. Должно быть близкие попадания снарядов. Напряженно вслушиваюсь и пытаюсь отделить взрывы попаданий от их выстрелов. Лающая зенитная пушка, стреляющая по наземным целям, затрудняет мне отличать наши собственные орудия от орудий противника. Замечаю, что между зданиями флотилии возникает сильное эхо, то накатывающееся, то удаляющееся сильными ударами, глухо ухающее в ответ. С улицы перед флотилией также долетает эхо, когда от другого берега раздается шум выстрела, и разбивается на многочисленные отголоски в ущельях между нашими зданиями.
Как мне это знакомо! Сейчас стоит такой сумасшедший грохот, какой бывает иногда, если три, а то и четыре грозовых разряда сливаются одновременно и при таком их громе, грохоте и треске ты больше не понимаешь, какой звук грома принадлежит какой молнии.
Грохот не прекращается всю ночь. Сквозь щели жалюзи снова и снова мерцают всполохи. Иногда выглядит так, будто некто, далеко снаружи, этими вспыхивающими и гаснущими всполохами хочет передать мне какое-то сообщение.
Стремлюсь уснуть, и одновременно боюсь, что сон накроет меня, словно темный капюшон и тогда какая-либо новая неприятность встретит меня в черноте моего сна.
Противник достиг Penfeld. На западе города до раннего утра шли тяжелые бои. Чадящие тучи больших пожаров высоко разбухают над зданиями. На западе они поднимаются почти до зенита. На севере, янки, с помощью танковых клиньев должно быть продвинулись вперед до самого гаража Ситроена.
Рамке приказал взорвать на Rue Jean Jaures, продолжение Rue de Siam, целые ряды зданий, чтобы преградить путь танкам огромными горами развалин.
— Хорошая мысль! — считает Старик.
Наши парни с огромным трудом проходят к Бункеру, так как не только новые развалины домов блокируют подходы, но и разрушенные металлоконструкции с оборванными линиями электропередач трамваев, что уже давно больше не ходят по городу, образуют препятствия, напоминающие своим видом противотанковые надолбы.
— Путь к Бункеру должен быть, безусловно расчищен! — решает Старик, услышав об этом, и тотчас посылает 30 человек с инструментом на расчистку.
Незнакомый лейтенант, прибывший из Бункера, докладывает, что в одной из штолен были схвачены и арестованы 8 пехотных офицеров:
— Они смылись из своих воинских частей и спрятались в штольне.
Вчера пал Ренн.
— Никаких новых сообщений? — интересуюсь в кабинете у Старика после завтрака.
— Только о совершенных ужасных преступлениях.
— О каких?
— Жестоких убийствах немецких солдат и людей из Организации Тодта — их всех нашли с распоротыми животами…
— От таких вестей сердце готово выпрыгнуть из груди…
Старик, злым выражением лица, приводит меня, пока я еще чего не ляпнул, к молчанию.
— Выходите сегодня вечером, — произносит внезапно он громко и отчетливо.
— Сегодня вечером?
Но почему я так удивлен? Это же давно было определено. Я должен радоваться, что, наконец, принято окончательное решение.
— Незадолго до 21 часа будет спокойная вода. Поэтому время выхода — 21 час.
— Спокойная вода? — спрашиваю и кляну себя за это. Веду себя как слабоумный.
— Довольно внезапно все как-то, — заикаюсь, — я имею в виду: вот так, сразу — и дергано пытаюсь изобразить нечто типа ухмылки на лице. — Который теперь час?
При этом бросаю взгляд на часы на левой руке.
Во мне начинается глупый треп: Спокойная вода! Кто успокаивается водой вместо молока? «Придите ко мне все, и вы успокоитесь»…
Зачем вообще нужна нам спокойная вода? привожу, наконец, мысли снова в порядок. Пока ясно одно: В Бресте шлюзов нет. При тихой воде у нас не будет неприятностей с какими-нибудь течениями. Брестская гавань — это естественная гавань.