— Высокомерная банда, их все еще нет!
— Мне жаль только девушек, — говорит какой-то маат.
— Да, они согрели бы нам души, — добавляет в тон боцман.
— Здесь довольно много чего происходило, господин лейтенант.
Верхняя палуба выглядит наполовину прибранной. Снаружи лодка имеет вид корабля готового к выходу в море. Но внизу, в лодке, полный кавардак. Я не могу себе представить, как вся эта неразбериха ящиков, пакетов и вещмешков должна рассортироваться и уложиться, прежде чем начнется поход. В централе встречаю Бартля. Чертовски больше мне бы понравилось, если бы этот старый зануда не составил мне компанию.
— Где Вас разместили? — спрашиваю его.
— В носовом отсеке, — отвечает он робко.
— Бессовестные!
Бартль совершенно изменился: Все его прекрасные изречения, кажется, пропали у этого большого рупора цитат. Из хвастуна он превратился в мешок полный печали и разочарования. Я снова хочу выбраться наружу, но тут слышу, теперь уже во второй раз, о «водонепроницаемости отсеков». Что это должно значить? Трюмный центрального поста смотрит на меня, когда я спрашиваю его об этом, невыразительно, словно курица: Не знаю я что ли, что…. Он начинает заикаться, затем смолкает и лишь беспомощно лупает глазами.
— Что же? — настаиваю я.
— При налете авиации — ну, когда бомба попала в крышу Бункера — наша лодка получила повреждения, господин лейтенант, — выдавливает он, наконец, из себя.
— Лодка повреждена? — озадачено спрашиваю.
— Да, а Вы разве не знаете об этом? — удивленно спрашивает теперь стоящий сбоку централмаат.
— Ни малейшего понятия!
— Сверху несколько бетонных глыб там свалились, и прямо на бак лодки, и нам пришлось срочно заменять еще и настил верхней палубы, — торопливо произносит централмаат.
— И, кроме того, досталось еще и полубаку, — встревает теперь в разговор трюмный центрального поста.
— А о чем это говорит?
— Не так все страшно! Мы преодолеем все это, господин лейтенант! — чистосердечно произносит централмаат успокаивающей интонацией, которая вовсе не подходит его озабоченному виду. Он смотрит мимо меня. Вероятно, упрекает себя, что наговорил слишком много.
Я стою на месте, так как замечаю, как централмаат еле сдерживает то, что гложет его изнутри. Он хочет еще что-то сказать. Наконец, не выдерживает:
— При нормальных условиях, мы, естественно, не вышли бы в море, господин лейтенант. Но мы преодолеем все это!
Эти его слова не вид самоуспокоения, которое становится сильнее от повторения. Централмаат должно быть также заметил это.
— Если бы нам дали еще время поремонтироваться бы…, — начинает он снова, — кто знает, будет ли у нас вообще, еще такая возможность. Ну, а коль командир решил: То мы и в таком состоянии выйдем!