— Это рвет мне душу на кусочки! — произносит кто-то. Слова действуют на меня как успокаивающее лекарство. Я всегда знал эту фразу в искаженном, усеченном виде и всегда только слова «рвет душу». И опять этот скверный скрип и вой. Наши балластные цистерны! Они более чем восприимчивы ко всякого рода ударам.
Старая поговорка права: Чему быть, того не миновать. На противоположном берегу сверкают вспышки: Янки стреляют из пушек калибра 10,5 см. Снаряды разрываются далеко позади, рядом с дорогой ведущей к Бункеру, если не ошибаюсь.
— Они не натренированы на морские цели, — говорит командир вполголоса, стоя вплотную со мной. Хочет ли он таким образом скрыть свой страх?
Зарево пожара горящего парохода полностью освещает нас. Для пушек калибра 10,5 мы, должно быть, представляем собой великолепную цель. Я с силой постукиваю ногой от нетерпения поскорее попасть в свободный фарватер. При этом понимаю, что из-за всех этих помех в воде мы никак не можем идти по-другому кроме как на малом ходу. Мне хорошо виден решетчатый настил носовой части лодки, и я также вижу, как ее нос то поднимается, то опускается. По-видимому, это зыбь прилива. Повсюду проклятое зарево пожара! Даже если мы не будем внезапно полностью освещены, всполохи отражающихся корпусом лодки огней могут выдать нас: На фоне светлого заднего плана лодка должна выделяться резко очерченным силуэтом. Наверное, сам дьявол устроил нам это бенгальское освещение! И вот уже могу различить минный прорыватель ждущий нас впереди, чтобы провести лодку по горловине узкого канала. По левой руке светлеет. Там снова сильный обстрел. Ясно слышны металлические хрипы и урчание, треск и грохот. Если все это на самом деле так далеко, то тогда эти звуки вдохновляют: прощальный фейерверк. Я больше не чувствую себя спустившимся в черную молчащую преисподнюю. Стрельба идет залпами. Точно! Я медленно поворачиваю лицо то в одну, то в другую сторону, словно собака, вынюхивающая дичь, и, тем не менее, не могу обнаружить разрывы снарядов.
Ночь тепла. Слабый западный ветерок, скорее веет над нами, не напоминая активно вмешивающийся в наше движение поток воздуха. Никаких проблесковых огней с противоположного берега. Только постоянный артиллерийский огонь снова и снова разрывает всполохами темноту, словно зарницы. Но вот за городом поднимается рыскающая рука прожектора — устремленный вверх луч передвигается по небу, до тех пор, пока не становится почти вертикально. Я с такой силой фиксирую взгляд на нем, как будто эта прожекторная рука являет собой некий символ, который должен навсегда впечататься в мою память. Темнота немного густеет оттого, что на фоне неба выделяются скалы Roscanvel. А по правому борту стоит обрывистый берег с маяком Porzic. Командир хочет нырнуть здесь: входим в пролив. Минный прорыватель должен будет еще немного потерпеть. Мы даем ему сигнал военным сигнальным сводом. И затем я лезу вниз, в лодку. М-да.… Не хотел бы я сейчас оказаться в шкуре нашего инженера-механика: Ему придется здорово попотеть, чтобы лодка правильно погрузилась. Обычно проверка по снижению давления делается перед выходом в море, чтобы видеть, нет ли течи через все крепления внешнего борта и уплотнения прочного корпуса. Только если пониженное давление остается постоянным, такое случается. На этот раз, однако, для такой проверки пониженного давления не было времени и инжмех, конечно же, не может знать, в порядке ли все уплотнения и клапаны. Настоящее пробное ныряние невозможно также и здесь, непосредственно перед выходом из узкого выходного канала, но для регулировки и дифферентовки глубина должна бы быть достаточна… Почему, спрашиваю себя, командир лодки все время только говорит о «дифферентовочных испытаниях»? Лодка должна тщательно дифферентоваться — но ведь даже простых «испытаний» не было сделано!