В темноте слышу, как кто-то орет:
— Заткни там пасть! Парень, никакого шума!
Затем голос командира:
— Я требую точных докладов! Проклятье, когда я получу точные доклады?
С кормы доносятся голоса из полумрака:
— Поступление воды в дизельный отсек!
— Поступление воды в машинный отсек!
Слышу шипение сжатого воздуха, устремляющегося в цистерны. На какой-то момент оно заглушает панические возгласы.
Командир кричит:
— Продувка! Инженер, когда Вы будете продувать?
Становится светло: включилось аварийное освещение.
Инженер-механик сообщает:
— Приказал закрыть клапаны вентиляции, господин обер-лейтенант, и уже подаем сжатый воздух. Все клапаны вентиляции закрыты!
Кто-то шепчет:
— Ах, моя милая…
Теперь вахтенный инженер-механик приказывает:
— Оба мотора полный вперед — оба руля глубины круто вверх! Главную помпу включить!
Смотрю, как вахтенные на рулях глубины нажимают на свои кнопки, затем перевожу взгляд на манометр глубины: стрелка продолжает быстро двигаться по цифрам, вместо того чтобы замедлиться и остановиться.
Централмаат сообщает:
— Главная помпа неисправна!
И с кормы приходит доклад:
— Оба мотора не выходят на полное число оборотов!
Стрелка манометра глубины все еще не останавливается. Так мы скоро свалимся на грунт.
Вахтенный инженер приказывает:
— Принять 300 литров в кормовую цистерну! Давай! Давай!
С носа и кормы поступают новые доклады — едва различаемые и непонятные.
Наконец лодка стоит на ровном киле. Но постепенно, кажется, смещается на корму.
Вахтенный центрального поста шепчет:
— Более чисто выровняться не получится…
Аварийное освещение гаснет, затем вспыхивает вновь. Полутени скользят из темноты наружу и снова внутрь. Проклятье! Был бы здесь хотя бы приличный свет! Но, по крайней мере, мы более не опускаемся.
Два взрыва раздаются в непосредственной близости.
Спины обоих рулевых остаются неподвижными как скала. Хорошие парни! Они не поворачивают головы, они видят только свои манометры и измерительные инструменты. И это правильно.
Командир беспокойно блуждает взглядом по лицам и приборам и при этом у него такое лицо, будто бы он то и дело кусает лимон. Вид этого нервного, издерганного лица совсем не внушает оптимизма. Также не нравятся мне и беспокойные движения его рук.
Хотел бы я, чтобы Старик был сейчас на борту и смог принять команду. Думать надо серыми клетками мозга противника! Продумывать сложные ходы и комбинации за противника, а затем делать совершенно простые, четкие действия, как всегда и поступал Старик: Двигаться прямо, когда противник рассчитывает на обход, и идти в обход, когда противник о таком и не помышляет, вот его метод!
А этот командир здесь? К чему такой командир может побудить? Он даже не может скрыть от команды то, что отображает его нервный срыв.
Теперь у нас есть хороший повод повернуть назад. Но снова вернуться — так не пойдет.
А вот теперь мы встретились теперь еще и с этим: Гидролокатор! Громко и отчетливо, как будто бы снаружи бросают камушки по нашей лодке.
Почему молчит акустик? Думаю дело в том, что он больше не справляется — стуки и грохот поступают со всех сторон. С помощью Metox? Чепуха — мы идем в подводном положении!
Опять новые взрывы. Легкий калибр. А командир? Не понимаю: он не реагирует.
Мы имеем слишком большой перевес! Эта попытка к бегству была обречена на неудачу с самого начала. И Старик знал это, он должен был это знать. Я тоже это знал: Это не могло хорошо пройти! No escape. Гип-гип ура и жирная добыча! Только на этот раз для другой фирмы. Томми разберутся с нами. Совершенно ясно! Это ясно как апельсин. «… апельсин» — изречение из той чепухи, которую мы пели как и все дети: «
Никакого выбора! У Старика просто не было никакого выбора: имелась лишь эта одна-единственная лодка.
Новые взрывы: Уже более чем достаточно — эти парни там, наверху, отпускают нам бомб сверх меры.
Вглядываюсь так пристально командиру в лицо, будто только так и могу вывести его из ступора. С двух сторон его открытого буквой «О» рта видны глубоко врезанные складки. Боковой свет делает их еще острее.
Оберштурман нашел себе занятие. Как и на U-96 он держит секундомер в левой руке, а правой записывает точное время бомбометания — очень аккуратный человек. В паузах между сбросом бомб он смотрит на свой секундомер — левое предплечье согнуто. При этом словно сверяясь, то и дело посматривает на нас. Это выглядит так, как будто он хочет, стоя с часами в руке, отмерить нам время подъема, только не знает точно, сколько его потребуется…