Такие же установки, наверное, имеет и противник. Мы можем услышать одиночное судно на расстоянии до двадцати километров. Радиорубка тоже занята. Радист смотрит на меня большими глазами, как на нечто сверхъестественное. Он второй, кто несет эту вахту. У него изможденное лицо ребенка, глубоко запавшие щеки и голубые, почти фиолетовые тени под глазами. Обычно радист не имеет работы в находящейся на глубине лодке. Он может позволить себе скучать на глубине около двадцати метров, точнее да подъема лодки на глубину до десяти метров: До высоты антенны, потому что короткие и средние волны не могут проникнуть в воду. Поэтому связь пропадает, как только лодка уйдет под воду. Однако использование шноркеля изменило эту ситуацию: Так как головка шноркеля несет в себе и небольшую антенну, то теперь мы можем даже в неглубоко притопленном состоянии — как например, во время хода под РДП — принимать сигналы на коротких и средних радиоволнах. Армейская радиостанция «Кале» вещает на коротких волнах. Мы могли бы принимать ее передачи через антенну на головке РДП! Это было бы что-то: плыть под водой и при этом слушать, как умники на острове запугивают нас своими сообщениями. А может, кроме того, для нас было бы важно узнать, сообщают ли господа трепачи о нас, как о затонувшей подлодке или нет. Уверен, что им прекрасно известны и номер нашей лодки и имя командира. Но, к сожалению, он-то как раз и не заинтересован в получении таких сообщений…
Присаживаюсь в кают-компании на стул. Как будто следуя уже давно забытой обязанности, воскрешаю в памяти, словно фотографии, картины Симоны: Симона как танцовщица, в переливающемся радугой сатиновом платьице с нетерпением крутит своей маленькой попкой… Симона с едва уловимой улыбкой на лице… Тело Симоны крупным Планом… Живот с ямкой пупка… Тонкий пушок на ее животике, вьющиеся жесткие волосики на лобке… Меня привлекают ее сдвинутые вместе бедра: гладкая кожа, выразительные, выдающиеся вперед губки, темно-коричневые курчавость окружающих их волос… Смыкаю веки и позволяю Симоне сесть на меня верхом. Это была ее любимая поза — своими упругими бедрами она могла аккуратно давить и отпускать меня: этому она научилась на манеже, обучаясь верховой езде. Вдруг меня пронзает, словно шпагой, резкая мысль: Что за цирк! Что нас еще соединяет, так это возможное удобство наших встреч. Ведь это было также и практично: Всегда… Но не хочу так думать: Симона могла, в конце концов, быть и нежной, и исполненной раскаяния и обворожительной. Хорошая Симона, плохая Симона: Подтверждение ее легкомыслия, ее теперешнее положение: Арестована! — В Fresnes! И я должен ее разыскать, а потому бреду сейчас в La Pallice — сплошное безумство! Симона была бы поражена, если бы увидела меня здесь…
Но хватит об этом! Направляю мысли на море раскинувшиеся над нами, и представляю себе, как оно сейчас там, наверху, выглядит: Море успокоилось, ни одного пенистого гребня, только головка нашего РДП тянет за собой белый пенистый след. Надеюсь, что парни в кормовом дизельном отсеке внимательно следят за тем, чтобы наш дизель не слишком чадил. В центральном посту узнаю, что мы идем курсом 265 градусов. Хотелось бы знать, как далеко командир хочет по-прежнему уклониться на Запад. Но об этом я его спросить не могу. У меня нечто вроде спазма: Как нам следует поступить? В определенный момент мы все равно будем вынуждены пристать к берегу, к нашему порту назначения — а между тем Томми, вероятно, своего рода встречающий комитет для нас уже создали. Время и расстояние — здесь, на борту, оба эти понятия относительны. Это топтание на месте кажется вечностью одного единственного ходового дня! Один час, 3600 секунд — и еще раз умножить на двадцать четыре, день довольно длинный… примерно такой же, как тянущаяся резиновая жилка. А морская миля? Что за бесконечное расстояние, тем более, когда идешь на трех, максимум семи узлах до La Pallice! Морская миля равна одному узлу. «Le noeud» — французское слово для узла. «Knots» говорят Томми…
Еще что? — спрашиваю себя. Конечно же! Например: Как у французов называются чайки? Я фактически не знаю, как по-французски называется чайка. «Seagull» — по-английски, но по-французски? Неудачник чертов! Больше не могу надеяться на свои мозги. Жареные телячьи мозги! — Должно быть, прошло много лет с тех пор, как я ел телячьи мозги в сливочном масле. Моя саксонская бабушка нажаривала то и дело полную сковороду, только для себя, и лишь я, «золотой внучок», получал иногда кусочек. Кессельская кровяная колбаса, но только от мясника Флорера, и телячьи мозги в масле, это было то еще наслаждение! Где моя бабушка сейчас прозябает, знает лишь небо. Свежая кровяная колбаса и телячьи мозги, скорее всего, ушли в прошлое — причем навсегда. О, всемогущие дородные домохозяйки! Что это были за годные для постановки в театре сцены, когда они, со своими кожаными сумками в Доме рабочих в Ян-Форштадте, рассчитывались на кассе за покупки: Тут уж народного гнева с лихвой доставалось одетой в шерсть, раскрашенной капиталистке… Стереть, выкинуть из головы эти картины! Если бы это было просто сделать! Кадры былого в моей голове продолжают крутиться снова и снова, сами по себе, а затем запускается кино. Прекратить! Отключить! Этот фильм не имеет ничего общего с сегодняшней жизнью. Вытряхнуть из головы эти воспоминания. Жалюзи закрыть, провалиться в черную ночь — если бы только мне это удалось! Вчера — было ли это вчера? — мне такое уже удалось. Но сейчас? Сейчас возникают все новые и новые картины: прощание в Бункере! Как лодка начинает двигаться, и как разлетаются швартовы. Как Старик принимает стойку смирно, и как он приветствует нас: не нацистским приветствием, но приложив руку к фуражке — Гробовая тишина, даже не слышно наших двигателей. Как мне пришлось крепко сжать челюсти, с тем, чтобы не сдохнуть от удушья в горле. И затем быстро вскинуть к фуражке плавник в ответ. Четверть минуты так держал руку, думаю, не больше. Никакого «Хайль!». Ничего. Только этот немой салют… В центральном посту внезапно возникает голубой, зловонный дым. Дым исходит из кормового отсека по люку. Дизель! Теперь вместе с дымом выходят призрачные фигуры. Вижу, как они хватают ртом воздух.