— Кажется, дизель осознал свое поведение! — восклицает он. И мне приходится в очередной раз удивляться, как много человеческого видит техник в приданной ему машине.
Еще полчаса до конца хода на дизелях — с ума сойти! Я бы хотел толкнуть командира столом в живот, чтобы снова привести его в порядок. Но стол стоит твердо: Привинчен к полу. Поэтому отбрасываю эту идею. Поскольку идея провалилась, энергично откашливаюсь. Наконец, командир воспринимает меня, и только для того, чтобы побудить его к разговору, произношу:
— Я бы хотел еще кое-что узнать о Cherbourg…
Командир вопросительно пялится на меня полуоткрыв рот, словно не расслышав вопрос. Но затем, в конце концов, отвечает.
— Они вели себя так, — говорит он колюче, — как если бы я был Дед Мороз — такие были все по-детски радостные и дружелюбные! Пока я, наконец, не сообразил: Боеприпасы! Конечно! Они чертовски нужны им, в Бресте.
Cherbourg — не Брест! хочу сказать, как командир одним рывком вскакивает и уходит в центральный пост. В каком состоянии находится этот человек?! Через пять минут он возвращается, садится, тяжело дыша, снова в своем углу, кривит пару раз лицо, с силой трет глаза, а на лбу собираются морщины в форме стиральной доски. Затем делает особенно глубокий вдох и говорит сжатым голосом:
— Уже в Бункере, едва мы пришвартовались, постоянно был необычный шум. Я уже думал, что он доносится от мастерских верфи. Но гул звучал странно, как бомбы. Однако, не так как авиабомбы. И вот я ломаю голову над этим шумом и хочу взять пеленг источника этого шума, как шеф говорит: «Нет, это не самолеты! Это танки!»
Я окончательно запутался: Слава Богу, командир может связно говорить. Но что он говорит? Кажется, что и инжмех тоже успокоился. Он поднял брови, словно услышал нечто невообразимое. Ладно, говорю себе, мы сейчас говорим именно о Бресте, а не о Шербуре. Неважно, что командир говорит и о чем рассказывает, главное, что он вроде бы вышел из сонного состояния депрессии. — И тут как мешком по голове слова шефа: «Так знайте же: три дня!» — Сейчас командир даже придает голосу хриплые интонации Старика: «У вас есть три дня и не более. День на разгрузку, день на отдых и день для оснащения — очень сжато. Вам надо уложиться…» — американские танки и отдых? я тут же подумал, — целый день отдыха? Так, вероятно, ничего не выйдет. Ну, в соответствии с таким вот планом, да…
Говоря это, командир ослабляет свою портупею, приспуская плечевой ремень, и откидывает затылок к стенке. Его кадык, когда он так сидит, ярко блестит в свете лампы. Как нос небольшого корабля, под натянутой кожей шеи, будто желая разорвать ее, и в любой момент готовый выскочить из нее, смотрится этот остро торчащий, выпуклый кадык. Наконец командир опускает веки, как бы давая мне знать, что на этот раз хватит уже. Хорош баланду травить! Ни слова больше! Когда этот человек, наконец, захочет лечь, вытянувшись во весь рост на кровати, а не здесь, прислонившись к стенке вот так покемарить с откинутой, словно для бритья головой, не известно… Интересно, как это люди в такой переполненной тесноте находят силы держаться, когда поход под шноркелем длится неделями? Раньше, по крайней мере, на лодках типа VII–C пространство было еще меньше. Но можно было взобраться на мостик и на нем или за ним, в «зимнем саду», размять ноги и полюбоваться видом моря и неба. Здесь же единственное доступное движение, которое можно получить — это сделать несколько шагов в центральном посту и вернуться в кают-компанию: Места не больше клетки тигра в его путешествии из одного цирка в другой. Но вот командир снова собирается и вскакивает настолько неожиданно, что я от испуга чуть не падаю со стула. Однако вместо того, чтобы рвануть в центральный пост, он остается стоять как вкопанный с косонаклоненной головой, и прислушивается. Я тоже навостряю уши и прислушиваюсь к дизельному отсеку: ничего! Еще внимательнее: ничего! Легким покачиванием головы снова привлекаю к себе внимание командира. Он вскидывает на меня взгляд и на лице кривится легкая улыбка.