— Мы здесь, — произносит он кратко.
Ему едва ли есть тридцать лет. Однако густая черная окладистая борода затрудняет точное определение его возраста.
— В Бресте я был, между прочим, как раз в отпуске, господин лейтенант, — говорит он сейчас мне почти в самое ухо, и я на мгновение теряюсь: Я ожидал жалобы с его стороны на трудности навигации при постоянном подводном плавании, но не этого…
— С этим, к сожалению, янки были не согласны, — отвечаю.
— В последний раз меня отозвали из отпуска — телеграммой, — продолжает он, — Я еще даже не нагулялся. Не забуду никогда: Одна воздушная тревога за другой. Здесь, на борту у нас довольно тихо, господин лейтенант.
Пока он говорит, то в ожидании моей реакции щурится и мигает.
— Как у Христа за пазухой! — делаю ему одолжение. А затем еще: — Тишина просто невыносимая…
Выждав немного, спрашиваю:
— Как долго нам еще тащиться?
— Три, четыре дня, по меньшей мере, господин лейтенант.
— Еще?!
— По меньшей мере! Эти козлы не позволят нам придти раньше, в конце концов.
— Все равно удобнее, чем пешком топать…
— Ну, не знаю, не могу себе представить, что машину на шоссе атакуют глубинными бомбами, господин лейтенант…
Удивляюсь: это наш типичный обмен пустыми фразами, как между теннисистами, чтобы скоротать время. Хочу уже отвернуться, но тут замечаю, что оберштурман готов сказать еще пару слов. А тот уже начинает:
— Дело нешуточное, взять пеленг. Нам чертовски нужны совершенные приборы для определения местоположения…
Я бы на месте оберштурмана из кожи вылез, кляня все на свете. Но он не позволяет себе ругаться. Как было хорошо иметь навигационные сигналы в мирное время: освещенное побережье, повсюду указатели, объекты для перекрестной пеленгации и т. д. и т. п. Мы же, напротив, тащимся здесь совершенно слепые… Вытянувшись во весь рост на шконке, вижу через щель в шторке у моей койки, как у ботсмаата первой вахты толстое кольцо сырокопченой охотничьей колбасы падает на пол.
— Не позавидуешь, — тут же комментирует один из унтер-офицеров.
Ботсмаат быстро наклоняется и хватает пальцами колбасный круг. Схватив его, подносит вплотную к лампе и внимательно разглядывает: На ней много пуха. Вдруг он ревет:
— Хренов беспорядок, кто здесь приборку делал?
— Заткнись, парень. Это что, твоя колбаса? Брось ее, в конце концов, — медленно говорит тот же голос.
Разъяренный ботсмаат швыряет колбасный круг на пол, прямо в ручеек из чай или супа на нем. Только теперь вижу: Одеяло углом свисает с нижней койки на другую сторону, оно сырое и имеет темный оттенок. Вдруг слышу, как несколько громких пердящих звуков наполняют отсек, и громкая похвальба:
— Хоть в театре представляй, как моя кишка йодлем поет!
Некоторое время все молчат, затем слышу стоны:
— Ни фига себе! Тебя прямо струя газов распирает!
«Струя» — давно не слышал этого слова. На U-96 «струя» — была единица измерения почти всего: «Направить струю в сторону». — «Меня распирает струя праведного гнева» — «По лучу струящегося времени…» Я доволен, что и здесь «струится» и «излучает». Но полноценного отдыха не нахожу. В голове кружение мыслей. Что, если янки на самом деле быстрее, чем мы? Что тогда? Тогда для лодки нет больше пути назад, как было после ее тщетной попытки пройти как транспорт с боеприпасами в Шербур. Но теперь Брест превратился в груду развалин. Останется нам, в лучшем случае, играть роль Летучего голландца… Если мы так же медленно, как и раньше, будем двигаться вперед, то этого точно не избежать. Что за дикая затея все еще тащиться в La Pallice! Во мне одновременно набухает и страх и гнев: Какая же все это дерьмовая стратегия! Дилетанты, скорее всего, планировали эту операцию. Или, может быть, сам величайший вождь всех времен? Да какое ему дело, в конце концов, до одной-единственной подлодки?! Здесь должно быть потрудились Дениц или его начальник штаба. А господа офицеры морского генерального штаба только кивали, словно дебилы.
Нашим стратегам стоило бы поучиться у союзников! Они не увязают в сражениях за овладение какими-то позициями. Они просто держат такие важные для нас опорные пункты в окружении и ждут, пока защитники этих пунктов выдохнутся. Как все это выглядит в Lorient, я не знаю. Но могу себе представить. И как это в La Pallice, а также в Bordeaux будет скоро выглядеть, тоже. Уже неоднократно и довольно сильно урчит в моих кишках. Опорожниться в ведро-парашу — этого я не могу в себе преодолеть. Мой кишечник никогда не хотел испражняться в компании. Срать в сортире всегда было мне глубоко противно. Отдельный гальюн, вот что является для меня единственным приемлемым местом для этого действа. Еще и сегодня удивляюсь тому, что как бы ни играли марш мои кишки, они никогда не подводили в ситуациях, когда я старался избегать полкового сортира в поисках отдельной кабинки, хотя иногда казалось, что прущее изнутри дерьмо готово буквально разорвать меня. Поперечно положенный, плохо ошкуренный от коры, липкий еловый ствол, на который мы садились голыми задницами и наше дерьмо, примерно в метровой глубины яму, должно было сваливаться, относится к моим самым тягостным воспоминаниям о том времени.