Чертов конденсат! За что ни возьмись, всюду тонкая пленка липкой влажности. Слишком много здесь людей дыша и потея, выделяют значительные количества влаги.
Образование тумана в начале движения под шноркелем меня больше не пугает: Как только шноркель начинает всасывать воздух, на лодке внезапно становится холодно. Даже если я и не обращал внимания на шум дизеля, то снижение температуры, при движении под шноркелем, трудно не заметить. А при резком охлаждении влажный воздух в лодке должен коагулироваться в туман.
Хотя такое явление можно рассматривать и под другим углом: Этот туман является ничем иным, как ставшим очевидным страх — страх, который мы выделяем изо всех пор наших тел. В течение дня со мной происходят две полностью различные формы существования: смотря по тому, идем ли мы в полупогруженном состоянии под шноркелем или на электродвигателях на глубине 50 или 60 метров. Обе формы определяются совершенно различными ситуациями. При движении на электродвигателях все передвижения запрещены. Лодка превращается в почти мертвый корабль. Только при ходе под РДП снова появляется жизнь. Но и при выполнении обычных бортовых обязанностей службы также проявляется страх. Внизу тишина — это способ защиты. Поющие зуммеры электромоторов относятся к тишине. При ходе под РДП лодка вновь оживает. Опасность быть замеченными и уничтоженными тоже вырастает. Страх этого действа также. Если мои расчеты верны, то это наш третий день похода. Однако по моим ощущениям оно тянется уже бесконечно долго: Движение по Бискайскому заливу. Я замечаю, что, несмотря на довольно большое количество людей на борту, в офицерской кают-компании не слишком большое транзитное сообщение, чем раньше — и это не чудо: Гоги и магоги, лежащие как сардины слоями в отсеках носовой части, не могут здесь появляться. Они должны оставаться там, где им предписано. Нет и смен вахты на мостике, так как мы постоянно идем под водой. Морякам, которые должны были бы проходить при иных обстоятельствах из носовых отсеков в центральный пост или дальше в корму, для отправления своих надобностей, через офицерскую кают-компанию, предписано оставаться на месте.
Неприятным является, конечно то, что ведра-параши, полностью заваленные говном и мочой в централе или в корме, во время хода под РДП должны переноситься через офицерскую кают-компанию в гальюн. То, что впереди и мочатся и срут, здесь нам не мешает: Для этих параш имеется более короткий путь, гальюн лежит, слава богу, вплотную к коку, в носовой части.
Оберштурман трудится над своим пультом, ведя боевую прокладку за последние двенадцать часов, отмечая последние пеленги подлодки и внося записи в судовой журнал.
— 30 миль в сутки. Великолепно! — произносит он с сарказмом в голосе. Затем указывает острием циркуля на карандашный крестик в левом верхнем углу квадрата.
— Здесь мы были сегодня рано по утру — а вот здесь мы теперь.
Острие упирается при этом в крестик в правом верхнем углу.
Медленно, но уверено, хочу уже сказать, но лучше промолчу: Ради всего святого! Не накликать бы беды! Двигаться потихоньку-полегоньку! Но так как все же должен сказать что-нибудь, бормочу:
— Как прилипли…
Оберштурман доволен. Он согласно кивает. Но затем говорит с горечью в голосе:
— Господа в Коралле, вот кому следовало бы здесь повариться. «Волки», «Акулы» — были когда-то наши подлодки, а что мы теперь…
Лежу на койке и внимательно вслушиваюсь в себя: В животе снова гремит и перекатывается. Если так и дальше пойдет, изойду говном на нет. А я, собственно говоря, уже хотел бы поспать…
Рядом слышу разговор:
— Кок, сволочь, я его точно убью! Это меня уже достало!
— Может, все же, кок не при делах?
— Ну, ты тупой засранец. Кок должен снимать пробу, прежде чем подавать еду, он лично должен знать, что ставит нам на стол. Проклятье! Откуда весь этот понос и блевотина?! Ни от чего другого, как от этой отвратительной жратвы!
Ничто не помогает: Я вынужден снова со всей осторожностью опустить себя с койки и затем настолько осторожно, насколько еще позволяет организм, поспешить по направлению в ЦП.
С первого взгляда понимаю, что бесцельно тащиться к гальюну: Там и стоят и сидят в длинной, напоминающей змею, очереди. Не скоро представится такая удача, что он освободится.