Как только командир справляется с недостатком сна? Как он может быть постоянно на ногах? Я кажусь сам себе уже полностью измотанным и опустошенным за эту поездку — что же тогда говорить о командире? Ведь у него из всех людей на борту наименьшие запасы сил.
Представление того, что мы не сможем найти пристанище ни на одном берегу, того, что для этой лодки нигде больше нет пристани, снова посещает меня. В полусне мне видится, будто мы уже много месяцев движемся по этому соленому морю. Не перед французским побережьем, а где-нибудь в безбрежных широтах без всяких координат. Топливные цистерны уже давно опустели и подлодка движется течениями — уже 100 лет или около того, без возможности когда-нибудь прибыть куда-нибудь…
И затем снова вижу изображения Симоны: Симона в широкой, расписанной цветами юбке на гоночном велосипеде. Симона в длинных, остронаглаженных брючках и тонком пушистом розовом свитере из ангоры легко и быстро двигающаяся между столиками своего кафе. Симона совершенно голая, коричнево-загорелая, увешенная морскими водорослями словно мальчишка-оборванец, в коричневато-зеленоватых разорванных лохмотьях… Картины сменяются в быстром темпе. Но это не фильм, а устойчивые картины, своего рода слайды, на мгновения вспыхивающие в мозгу.
Из болтовни, проникающей в полусон моего сознания, невольно составляю диалог.
— Центральный! — голос рулевого сверху из башни.
— Слушаю! — ответ вахтенного центрального поста.
— Запрос времени! — снова рулевой.
Придурок, думаю в полусне, мы должны сосредоточиться на том, чтобы рулевому смена пришла к назначенному часу. Всегда этот дурацкий запрос времени.
— Башня — 16 часов! — сообщает вахтенный ЦП наверх.
По-видимому, господа нуждаются в таком общении, чтобы взаимно поддерживать себя в состоянии бодрствования. Без подобной литании рулевой там наверху мог бы заснуть — никто бы и не заметил.
Некоторое время все молчат, затем из полумрака подо мной слышу приглушенные слова, почти шепот:
— Нам это никогда не удастся! Защититься от этих кораблей!
Тот, кто это сказал, должен был бы получить по морде от сидящего к нему ближе всех. Вероятно, кто-то из серебрянопогонников, лежащих на одной из нижних шконок. Ни один моряк не сказал бы такое! Таким вот трепом эти паникеры и приманивают к нам злобных фурий. Как я хочу, чтобы смог искоренить эти богохульные слова, как написанное мелом на классной доске, мокрой тряпкой — но во мне все повторяется и повторяется эта фраза: «Нам никогда не удастся…» Я то сплю, то просыпаюсь и, кроме того, внезапно испытываю сильную жажду. В офицерской кают-компании, наверняка, стоит на столе кувшин с лимонадом — а потому — прочь с койки.
Повезло: Кувшин существует и наполовину полон.
Назад на койку? Лучше посижу-ка в ЦП и попытаюсь сделать несколько заметок…
Когда присаживаюсь на свой ящик, тут же хочу снова вскочить: Моя задница доставляет мне сильную боль. Я не знаю, обильный ли коричневый понос, выбежавший из меня, воспалил анус или же боль возникла от того, что он у меня изранен и натерт. Постоянные боли во внутренностях — и теперь еще дополнительная боль при хождении по-большому и даже сидении. Не могу вспомнить, чтобы когда-нибудь чувствовал свое очко так болезненно.
Переношу свой вес таким образом, что сижу либо на правом, либо на левом бедре и втягиваю анус. Правда, сначала он сильно болит, но спустя некоторое время боль ослабевает.
Сидя так, я заснул и вновь грезил в своем сне о скорбуте: Все мои зубы так и рвутся принять горизонтальное положение. Я же пытаюсь удержать их, противодействуя языком в вертикальном положении. Но так я больше не могу открывать рот: На вопросы лишь трясу головой или киваю.
От постоянного напряжения язык разбухает, а мышцы щек невыносимо болят. Внезапно кто-то бьет меня, подкравшись сзади — шутник — ладонью промеж лопаток. Страх разрывает мне рот, и зубы вылетают наружу и со стуком падают на пол…
Вместе с тем я бодрствую: Тщательно ощупываю ряды зубов языком изнутри и снаружи. Также и поверхность прикуса и остаюсь счастливым и довольным, потому что все зубы пока еще в наличии — за исключением двух, которые мне, одноглазый врач Темпель, когда мне было 10 лет, удалил в Chemnitze на Вестштрассе, причинив сильную боль и наверно без всякой в том необходимости. Меня всегда хвалили по поводу моих хороших зубов — как будто хорошие зубы были моей заслугой!
Надо лимоны сосать! говорю себе. Как только живот будет снова в порядке так и поступлю.
На U-96 у нас было вдоволь лимонов. Второй помощник, как сейчас помню, маленький Херрманн, смешивал страшный коктейль из лимонов и сгущенного молока. Жив ли еще маленький Херрманн? Ужасно, что неизвестно, что стало с братишками.