Затем тали, за ними четырехугольные брусы-упоры…
И, наконец, процедура входа людей с верхней палубы повторяется еще раз — как повторение номера, разученного в цирке: Последним появляется инжмех, и плотно задраивает люк. Почти одновременно включается полный свет, и его столько, что я отчетливо вижу, как он с широко вздымающейся грудью, но подчеркнуто сдержано делает свой доклад командиру.
Бутылка яблочного сока! Инжмех быстро хватает ее и опустошает до последнего глотка.
А затем командир приказывает испытать шноркель, и для этого уйти на глубину. Могу понять, почему: слишком много толкотни в центральном посту. Эта команда должна положить конец толчее…
Настолько сумасшедшим образом как теперь, вообще еще никогда не происходило погружение. Приходится быть чертовски внимательным, чтобы не споткнуться о деревянные брусы и инструмент. Со всей осторожностью направляюсь на свое место рядом с люком передней переборки и вслушиваюсь оттуда в кажущуюся неразбериху докладов и команд.
Постепенно суета улеглась, и все снова становится на свои места. Лодка теперь управляется четко и слажено, как по писанному: Командир забирается в башню, шноркель переключается, и с электродвигателей мы переходим на дизеля — все идет как по маслу! Мы снова являемся боевой подлодкой идущей под шноркелем, и Томми вновь смогут засечь нас своими радиолокаторами.
Но что это с оберштурманом?
У него такое выражение лица, какое бывает у ребенка получившего рождественский подарок. Узнаю: Оберштурман был наверху короткое время и успел сориентироваться по звездам. Теперь он имеет точный пеленг нашего корабля. А я даже и не заметил, когда он достал секстант из футляра и выбрался наверх…
Мне радостно за оберштурмана, и это продолжается, пока не замечаю, что в первую очередь радуюсь за себя: Дорога ложка к обеду…
Унтер-офицер-дизелист первой вахты почти расплющил себе правый указательный палец при монтаже головки шноркеля. Унтер-офицер-санитар оказывает ему врачебную помощь в жилом отсеке. Он толсто обмотал расплющенный палец бинтом и теперь педантично, медленно, оклеивает его липким пластырем.
— Думаешь, палец приживется? — осведомляется старшина лодки, уроженец Берлина, у унтер-офицера-дизелиста.
— Смотри за своим здоровьем! — яростно бросает тот.
Проходит бачковый. Берлинец вынужден убрать ноги и поэтому зло произносит:
— Опять своим дерьмом кормить нас будешь?
— Не таким уж и дерьмом, к тому же и не своим — возвращает бачковый беззлобно.
— Ты бы хоть помыл жратву-то, прежде чем подавать.
— Зачем так грубо? — говорит унтер-офицер-дизелист.
— Да, ладно тебе!
Внезапно берлинец бьет правым кулаком по столу и орет:
— Хорошо бы, Франц, если бы ты его заморозил. Вот тогда было бы совсем здорово!
В кают-компании на столе стоит тарелка с салями и еще одна с сардинками в масле. Инжмех появляется замызганным как никогда, и всматривается в сардинки в масле, словно контролер продуктов. Затем бормочет:
— Приятели с внешнего борта! — Вы ли это?
Сардинки в своем желтом масле, кажется, не совсем по вкусу и командиру, поскольку тот делает серьезное лицо и кричит:
— Кок! Подать еще огурцов!
Один из наших высокопоставленных серебрянопогонников снова объявился. Инжмех пододвигает толстой шишке с верфи жирные сардинки, и тот немедленно начинает их пожирать. Второй помощник, освободившийся от вахты, невыразительно кивает, тянется к сардинкам и накладывает их себе в тарелку, поливая еще и желтым маслом из банки. Сделав это, говорит:
— Хороши! — отчего командир театрально закатывает глаза вверх.
Желая подразнить серебрянопогонника, он добавляет, обращаясь ко Второму помощнику:
— Только ради Бога, будьте внимательны: на хлебе может быть плесень!
Но толстый серебрянопогонник жрет и не давится. Интересно, а не симулянт ли этот толстобрюхий моллюск с верфи, получивший здесь удобное местечко? От поноса он уже совершенно оправился, во всяком случае.
— Да они просто умом сдвинулись! — доносится из кают-компании чей-то полный возмущения голос.
«Умом сдвинулись» — точно такое выражение было в употреблении у моей саксонской бабушки. На этот раз, кажется, подразумеваются серебрянопогонники, находящиеся в помещении носового отсека.
Другой голос ругается, не сдерживаясь:
— Вот же свиньи! И они еще хотят быть елочками пушистыми!
— Откуда ты это взял, про елочек пушистых?
— Шеф сказал инженеру: Двое из этих корабелов — елочки пушистые.