В офицерской кают-компании все места заняты. Оба серебрянопогонника снова там и напоминают своими откинутыми назад головами и открытыми пастями повешенных, которых только что вздернули.
К счастью, никто не занял мой складной стул. Усаживаюсь наполовину в кают-компании, наполовину в проходе и устало кладу руки на стол. Со своего места могу видеть, как каждый, проходящий мимо командирской выгородки, приподнимается, будто автоматически на кончики пальцев, и если несет что-либо в руках, то тщательно следит за тем, чтобы не коснуться занавеса перед Их Святейшеством: Абсолютно правильное решение!
Не знаю, как могло распространиться по лодке сообщение о том, что командир спит.
Надо полагать, никому из серебрянопогонников не придет на ум помешать ему — какими-либо своими слабоумными желаниями или жалобами. Нужно было выставить вахтенного, который охранял бы сон командира, словно Святой Грааль. В данный момент Я — такой сторож сна командира. Но как сильно не верчу полускрученной шеей в центральный коридор, никто больше не проходит мимо. Впечатление такое, будто я в дозоре, перекрывшем дорогу в центральный пост, так как никто больше не пытается пройти вперед.
Закрыв глаза, внимательно вслушиваюсь в тонкий, дальний зуммер электродвигателей. Я буквально погружаюсь с головой и тону в этом зуммере. Что за странное спокойствие царит на подлодке: Она везет здесь, под этим пластом воды, сотню живых людей, но в лодке господствует кладбищенское спокойствие. Никакого движения.
Маат-радист уже некоторое время больше не крутит диск настройки. Отдыхает, наверное!
Располагаю свои письменные принадлежности на столе и пытаюсь работать. И тут вижу, как у более старого из двух серебрянопогонников внезапно высоко вздымается правая рука, и он, пальцами сложенными словно когти хищной птицы, скребет свою грудь. При этом издает задыхающиеся стоны.
Позвать командира? Ах да, он же спит, командир. Надо срочно позвать маата-санитара. Что за ****ство, что у нас на борту нет врача!
Маат-санитар распластался на койке и похрюкивает во сне. Приходится постараться, чтобы привести его к жизни.
— Дела плохи у шишки с верфи — он в офицерской кают-компании…
Маат-санитар укоризненно смотрит на меня в тупом недоумении: Конечно — я виноват, что он более не может сладостно хрюкать.
— Думаю, у него проблемы с сердцем! — говорю дальше.
— Проблемы с сердцем, — повторяет маат-санитар.
И пока он передвигается в направлении центрального поста, говорит в сторону:
— Положить в длину — воротник расстегнуть — обеспечить подачу свежего воздуха!
И голос его при этом звучит с явной усмешкой.
Маат-санитар несет с собой что-то из бортовой аптечки, а я спрашиваю себя о том, не должен ли я, все же, предупредить командира? Но что он может сделать? Если самый старый из этих шишкарей собрался уйти в небытие — значит, так тому и быть.
Удивляюсь, как решительно действует маат-санитар: Срывает галстук с серебрянопогонника, рубашку разрывает до пояса.
— Вытяните руки вверх! — приказывает маат-санитар и помогает лечь тому в горизонтальном положении. Затем подносит ему под нос комок ваты и командует:
— Вдохните! Глубже, глубже дышите!
Вроде как пахнет арникой? Но помогает ли арника в таких случаях? Проблемы с сердцем, конечно, не были предусмотрены при комплектации бортовой аптечки, как и то, что на борту будут такие вот старые мешки говна перевозиться. Наш маат-санитар в любом случае делает все правильно: Толстому шишкарю кажется, заметно полегчало.
Второй шишкарь косо уселся на мой стул и положил руки на мои листы с записями.
Маат-санитар смотрит на меня, будто желая сказать: Ну, видишь: Все в порядке!
Мне не остается ничего другого, как признательно кивнуть за то, что опасность того, что шишка с верфи в следующий час нас покинет, миновала.
Волнение снова активировало все мои пять чувств, и я в состоянии убрать второго шишкаря с моего места: Пусть важничать себе на диване — а там он обязательно помешает инжмеху.