Ну, прекрасно, все изложено точно и ясно. Вкратце я это так и знал: La Pallice не является такой природной гаванью как Брест, а, скорее, напоминает гавань Saint-Nazaire.
— Скоро нам придется всплывать, — говорит командир.
— А прикрытия нет…, — бормочу тихо.
— Просто не предназначено из-за отсутствия средств, — бросает командир.
Если бы, по крайней мере, погода ухудшилась… Но об ее ухудшении, о ливневых осадках и низкой облачности, не стоит и думать.
Даже опытные парни из экипажа стали неразговорчивыми. Они знают, что скоро может начаться такая же свистопляска, как и при нашем выходе из Бреста.
Наблюдаю за оберштурманом: Когда он думает, что за ним не наблюдают, то позволяет своим рукам нервно дергаться. Неудивительно, что он боится больше всех других: Падение Шербура, конечно, по-прежнему беспокоит его. Направиться к английскому побережью вместо французского — что могло быть хуже для него! Не стоит даже думать о том, что произошло бы, если бы лодка, едва убежав от Союзников, вошла бы в английскую гавань…
И вот теперь найти это игольное ушко прохода! «Игольное ушко» — это точное название для входа в La Pallice.
Я ни разу, за время всего похода, не видел оберштурмана лежащим на его койке, но постоянно находящимся в центральном посту. Это было так, словно он принадлежал к оборудованию лодки как один из ее агрегатов.
Картина игольного ушка не хочет покидать мой воспаленный мозг: Я будто наяву вижу, как наша носовая часть пронзает пространство насквозь — напоминая кончик увлажненной, крученной нитки. Раз влево, раз вправо…
Игольное ушко — как там было в притче с верблюдом? «Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в царствие небесное». Так?
Или нет?
Побережье, которое мы имеем перед собой, к сожалению, чертовски плоское: На нем нет никаких характерных скальных образований, никаких возвышенностей — никаких береговых знаков. Это побережье можно определить, только подойдя вплотную к нему.
Конечно, есть маяки. Они, правда, не освещены, но днем мы смогли бы найти их… Но только, если бы мы смогли идти в надводном положении и обозреть панораму с башни!
Ловлю себя при этом на том, что то и дело смотрю на свои часы. Делаю это тайком: Никто не должен заметить мою нервозность.
Мы сделаем это, повторяю себе беспрерывно, чтобы успокоиться, сделаем, при верном руководстве…
Может быть, речь уже идет лишь о нескольких часах, до того момента как мы пересечем акваторию порта La Pallice и исчезаем в его Бункере: Конец морского путешествия.
И тут же во мне звучат строки:
Какое-то время меня мучат сумасшедшие подозрения, что наш компас работает неправильно, и мы держим совершенно ошибочный курс. Собираю все свое мужество в кулак и спрашиваю оберштурмана, указав правым указательным пальцем на последнюю регистрацию местонахождения нашей подлодки:
— Эта точка соответствует нашему полпути?
— Что еще за «полпути»?! — возмущается оберштурман. Но, все же, затем пытается объясняться:
— С учетом характеристик имеющихся здесь течений, и конечно…
Так как он замолкает, то я дополняю:
— … не поддающихся учету факторов.
— Как, повторите, пожалуйста?
— Непредсказуемость.
Оберштурман смотрит на меня недоверчиво, будто проверяя. Это немецкое слово для него так же подозрительно, судя по всему, как и любое иностранное слово.
Так не пойдет. Поэтому делаю новый разгон и говорю:
— Просто говно дело!
— Так и есть, — соглашается оберштурман со мной с явным облегчением, и затем из него буквально прет:
— Поймите, это же не дело так работать! Могут произойти самые глупые вещи, господин лейтенант. Нет, это вовсе не шутка, определять местоположение подлодки таким вот образом, без секстанта и без сигнальных огней с берега.
Внезапно рядом с нами возникает командир. Оберштурман отступает на полшага назад, чтобы освободить ему взгляд на карту. Но что там есть такого, чего командир еще не видел? У меня такое впечатление, что он пристально всматривается в карту, но едва ли воспринимает увиденное.