— Мы должны прежде осмотреться, чтобы найти возможность как можно быстрее смыться отсюда.
— Там в Бресте у нас было, однако, больше возможностей для маневров! — настаивает Бартль.
— Кто знает! — соглашаюсь с ним.
— А могут ли Томми долететь сюда с противобункерными бомбами, господин лейтенант?
— Не имею представления. Наверно не могут…
— Жаль! — произносит Бартль. И затем добавляет после короткой паузы:
— Думаю, для всей этой херни здесь, хватило бы парочки зажигательных бомб. Не понимаю я, почему Союзники еще не сожгли все эти склады и бараки?
— Звучит не совсем в любви к ближнему своему… Полагаю, они хотят здесь наступать, если только зацепятся за гавань…
Бартль рассматривает меня, склонив голову. Он смотрит как скворец, нашедший дождевого червя, и под этим его взглядом я невольно улыбаюсь. Когда Бартль видит это, он радостно оживает:
— А я-то думал, господин лейтенант, что Вы так никогда не думали.
— Нешто я да не пойму при моем-то при уму?
Какое счастье, что я не удосужился посмотреть этот лагерь, когда уже однажды был в прошлом году здесь, говорю себе, когда Бартль снова пожимает повисшими плечами. Тогда «в городе» — в La Rochelle — была ярмарка. И мы жили в настоящих прекрасных отелях-борделях с плотными ставнями-жалюзями от жары на окнах, роскошными обоями на стенах, воланах с бахромой и кистями, коврами на полу — все плюшевое и пахнущее грехом и развратом. Так я сижу, и втайне жду, чтобы весь этот барачный лагерь взорвался и растворился как приведение, превратившись в ничто. В воздухе висит дымка. Она рассеивает солнечный свет, производя еще более сильное ослепление. Мне видна часть улицы между Бункером и барачным лагерем. Там формируются транспорты OT. Но что еще я там вижу? Там свободно ходят пьяные в стельку, и даже пьяные с женщинами под ручку. И это в светлый день! Сцена вызывает такое сильное отвращение, что я вынужден отвернуться. Так, отвернувшись где-то на 90 градусов, могу смотреть между двумя другими бараками прямо на лагерные ворота. И вижу, как сквозь ворота приближается колонна экипажа подлодки U-730. Она тянется без всякого порядка, будто на экскурсии, по дорожке — у каждого в руке свой узелок. Делаю навстречу этой колонне несколько шагов и жалею, что в руках нет «Аррифлекса»: Я мог бы получить замечательные съемки побежденного оружия. Белесый свет — солнце словно фильтром прикрыто тонкими облаками — безжалостно к людям: с кирками и страшно худым — одетым в поношенное дерьмо вместо одежды… Незаметно для себя присоединяюсь к группе и сопровождаю их несколько шагов. При этом слышу:
— Могли бы спокойно прислать нам какой-нибудь автобус к Бункеру!
— Это как же должен автобус сюда пробраться, ты, засранец! Просто перемахнуть через пути? Или тебя перенести к нему, как самого крутого, персонально?
— Но, вот же, парни из Люфтваффе были на машине…
— Давай топай вперед, на пристань! Ну, ты и тупица!
Невольно спрашиваю себя, откуда эти парни еще берут силу для такого трепа, и в следующий миг слышу голос, уже с раздражением:
— Осмотр во Флотилии — этта, блин, та ищще мысля!
— Каждый раз что-то новенькое!
— Процедура: глубоко на юге!
— Да здесь все кажется, дрыхнут целыми днями!
Что за радость слышать беззлобную ругань этих моряков! Когда основательно осматриваюсь в лагере, настроение мое не становится лучше: Куда бы не обратил свой взор, меня встречают лишь смертельно скучающие рожи. Люди из личного состава базы едва вскидывают руки в приветствии, словно невыносимо ослабли. Между Административными блоками управления базой быстрым шагом движутся два перепоясанных портупеями унтер-офицера, с важным и неприступным видом, с папками в руке: Контора пишет. И по-другому быть не может! Они ведут себя так, как будто положение точно такое, какое было с давних пор и как будто Союзники вовсе еще не высадились.
В то время как я так стою, то в нерешительности переступаю с ноги на ногу: Я должен поговорить с шефом Флотилии и просить его предоставить мне машину. Пусть раздобудет необходимый для поездки бензин. Ведь, в конце концов, моей целью является не La Pallice, а Берлин. И если шефа Флотилии нет, тогда должен посуетиться адъютант и выбить необходимое для поездки.
Но прежде всего, он должен поместить мою сумку в сейф — это, по возможности, только на одну ночь. Моя теперешняя роль — это роль курьера, и именно это должен понять, и по возможности быстро, адъютант, включив весь свой мыслительный аппарат: Эта сумка должна быть самым быстрым способом доставлена в Берлин — а именно мной и никем другим и быть переданной моему капитану третьего ранга.