— А когда точно был налет? — спрашиваю громко.
— Вчера, двенадцатого.
Уже стоя перед дверью пивной, ругаю себя за то, что не спросил, откуда появилось это сообщение о воздушном налете. Но еще раз вернуться в толпу, чтобы разузнать это, не хочу. Дело в том, что со вчерашнего вечера не работает телефонная линия. Maquis наверное долго спали, потому что телефон так долго работал, а вчера проснулись.
С Парижем и Кораллом имеется только радиосвязь.
Но даже это происшествие, кажется, не становится этим людям здесь достаточным указанием того, что времени постепенно остается все меньше и меньше, и что пора стряхнуть собственную летаргию.
Наоборот: О запугивании или депрессии здесь речь не идет, нет даже и намека на это. Здесь все идет своим обычным ходом. Штабные писаря двигаются так же флегматично медленно, как и все остальные в этой Флотилии, а всякие другие чины и звания передвигаются с неторопливостью городских чиновников, типа желая лишь тупо подчеркнуть свой пенсионный возраст.
Вскоре меня вновь разыскивает очередной вестовой, который сообщает, что меня хотят снова видеть в Административном блоке.
— Мы должны знать, когда и где Вы получали последний раз сигареты, господин лейтенант, — спрашивает меня тот же самый маат, который уже выдавал мне шоколад. — Мы совершенно забыли о полагающихся Вам сигаретах, господин лейтенант.
— При всем своем желании не могу этого вспомнить, — отвечаю ему.
— Но Вы же должны это знать, господин лейтенант. Мы же должны поставить Вас на довольствие во Флотилию…
— Что? Меня в эту Флотилию…?
— Так точно, господин лейтенант, по крайней мере, это назвалось так — На случай, если Вы не уедите отсюда.
Я стою онемев и не могу взять в толк, о чем талдычит этот маат. «Не смешно», — бормочу, наконец, про себя и думаю: Хорошо, что маат проговорился. Судя по всему, здесь кто-то здорово интригует! Но теперь я, по крайней мере, предупрежден.
— Позвольте мне об этом самому побеспокоиться! — говорю громко.
— Так точно, господин лейтенант. Это предполагается только на тот случай, что Вы отсюда не… я имею в виду, что Вы не убываете отсюда немедленно….
— Интересно! — только и могу ответить. Но, все же, успокоившись, осведомляюсь:
— А не знаете ли Вы, паче чаяния, кто это выдумал?
— Это распоряжение поступило из Парижа, господин лейтенант.
Из Парижа! Опять!
Подумать только!
Хоть вступай в переписку с Берлином, чтобы положить конец этому безобразию. Но затем я продумываю все под другим углом: У меня безупречные бумаги. Всякого рода подобная мышиная возня с моей стороны может только навредить мне же.
Ведь кто знает, что еще сможет придумать один из этих тупых долбоебов там, в Берлине.
Короче, прочь отсюда! Надо постараться пустить в ход все средства, чтобы разжиться хоть каким-нибудь драндулетом. Ничто другое не имеет значение.
— Итак, — говорю помолчав, — сигарет не получал уже целую вечность. Сколько же мне положено в день?
— 12 штук, господин лейтенант. Мне вот что пришло на ум: Вы могли бы получить вместо них денежное довольствие.
— Вполне, — приветствую это его озарение.
— Но тогда Вам надо оформить «сигаретный талон», господин лейтенант.
— Не повредит, это точно.
— Конечно нет, господин лейтенант. Мне только потребуется некоторое время оформить все в канцелярии должным образом. Возможно, Вы смогли бы затем прислать ко мне Вашего боцмана…
Сигареты никогда не заинтересовали меня — но теперь говорю себе: Пусть будут! Черт его знает, в какой момент я буду нуждаться в них: С нашими-то планами…
В этот момент ко мне, расхлябанной походкой, подходит Крамер.
— Как дела? — спрашивает он с плохо скрываемой радостью.
Kramer хочет отправиться в La Rochelle. Да, конечно, у него есть машина. Хочу ли я поехать с ним за компанию?
Меня не надо спрашивать дважды. Наконец-то появилась возможность вырваться в La Rochelle.
— Дадите мне полчаса? Надо срочно к врачу!
— Без проблем! — отвечает инженер флотилии. — У Вас 45 минут…
Врач должен прополоскать мне уши, так как я плохо слышу.
— Ну и ну! — говорит врач. — И, правда, у Вас там серы на целый грузовик! Ее надо немедленно удалить.
И когда он рассматривает, что за серные глыбы плавают в его миске, добавляет:
— Достаточно чтобы на хлеб намазать! — и затем еще: — Постоянное изменение давления содействует чрезвычайно большому производству ушной серы. Многие обрадовались бы такому количеству на своем хлебе вместо смальца…