Господин гауптманн также не может содействовать мне в получении машины, но Транспортная служба военно-морского флота находится прямо в этом здании — даже на этом же этаже…
Говорю себе: Скорее прочь отсюда!
И не узнав ничего, я должен теперь, как примерный ученик, поблагодарить господина капитана и послушно вскинуть свой плавник в нацистском приветствии!
Оказавшись опять в коридоре, не знаю, взорваться мне от смеха или от ярости.
Офис Транспортной службы ВМФ выглядит так же как и то городское управление по делам молодежи в Хемнице, в котором, между горшками с резедой, восседал мой опекун по назначению: Здесь тоже повсюду зелень. А между растениями восседает, с двумя маатами и несколькими писарями, гаупт-фельдфебель. Этот человек такой краснолицый, будто воротник кителя слишком тесен ему и вот-вот задушит его — еще один типичный представитель нашей «непроинформированной» расы господ.
Можно ли ожидать от этого человека реальной помощи? В состоянии ли он понять, по крайней мере, свое собственное положение?
Я излагаю — в какой уже раз? — свою просьбу. При этом гаупт-фельдфебель склоняет голову набок и с интересом рассматривает меня.
Когда я договорил свою пылкую речь, мой визави принимает позу старшего преподавателя и объясняет мне:
— Предположим, господин лейтенант, что мы дали бы Вам машину — но удалось ли бы Вам проскользнуть, при сложившейся сегодня ситуации, мимо террористов вообще, да еще и в одиночестве — это еще тот вопрос! Сегодняшние условия, скажем так, чрезвычайно обострились, к сожалению, господин лейтенант. И как будет дальше, пока сказать не могу…
— Мне нужно не Ваше карканье, а машина! — зло бросаю ему и думаю: Этого мне еще как раз не хватало, чтобы из меня здесь делали дурака.
Только не этот зануда!
— Так Вы можете помочь мне сейчас или нет? — спрашиваю сквозь зубы и сразу понимаю, что я наверняка могу все сам испортить, разговаривая с ним таким образом.
Но гаупт-фельдфебеля моя ярость ни в коем случае не вывела из состояния полнейшего спокойствия. Он объясняет мне с успокаивающими нотками опытного снисхождения в голосе, что просто так нехорошо сложились сегодня обстоятельства. То, что мне вообще удалось прибыть к ним именно теперь, это, так сказать, совершенное чудо!
И правда-правда, у них нет ни машины, ни бензина для меня, но скоро отправится конвой! Он как раз составляет списки и мог бы включить меня в него.
Теперь я должен собрать в кулак свою волю и как можно вежливее ответить:
— Это, к сожалению, для меня не подходит. У меня срочная курьерская почта!
При этом я ловлю похожий взгляд сбитого с толку человека, как и у писаря в канцелярии Флотилии. А может я заблуждаюсь, и это взгляд вызван всего лишь спертым воздухом этой комнатушки?
Как издалека слышу:
— Спокойнее!
Тут бы мне лучше всего было бы разразиться громогласным: «Оёпересетематьвашузаногу!» Но вместо этого я опять верчу перед его носом моим приказом на марш и ссылаюсь на секретные материалы в моей курьерской сумке, но все мои чары не могут наколдовать машину.
— Как я уже Вам сказал, господин лейтенант, через три дня отсюда отправится конвой. Там мы, конечно же, можем забронировать место и для Вас, господин лейтенант.
Ничего не попишешь! Я мог бы сэкономить на поездке в La Rochelle.
Когда спускаюсь с крыльца на каменные плитки двора, часовой с треском салютует мне своим карабином, чем опять здорово пугает меня.
Бог мой! Что за фигня!
Здесь никто не заботится о моих больных нервах.
А что теперь? До назначенного времени, когда Крамер меня заберет, остается еще много времени. Надо придти в себя от пережитых сегодня отказов в транспорте. Ярость бушует в животе так сильно, что я, если не хочу прямо здесь взорваться, должен просто пойти куда глаза глядят.
Но куда? В Старый порт, конечно!
Переставляя ноги, размышляю: А если все мои усилия действительно потерпят фиаско и мы не получаем здесь транспорт? Ждать здесь прихода Maquis? Или, все же, попробовать вырваться отсюда с конвоем? Но во мне все противится этому: Ради Бога! Нет! Только не это! Я уже сыт подобным приключением по горло. Мне только такого еще и не хватает: Пережить такую же катавасию повторно…
Только не психуй! говорю себе. Не позволяй себе чувствовать, что оказался в мышеловке. Перед поездкой сюда, в La Rochelle, я еще не хотел принимать эту мысль. Но теперь!
— Я просто вне себя! — часто говаривала моя бабушка, когда была сильно возмущенна.