Временами я находился в лодке, словно в глубокой прострации: Имеются промежутки времени, о которых я вообще ничего не помню. Было ли это самозабвение? Целыми часами там, под водой, я был как полутруп. И тогда не ощущал себя больше не только на этой земле, но и на других, летящих где-то планетах. Там чужой мир… Там мы ему не принадлежим.
«Потерянные в Атлантике»! Вот был бы заголовок для моей книги!
Глаза буквально впитывают бескрайнюю морскую гладь, отражающую блестящий купол неба, и одновременно, будто наяву, вижу сквозь тонкую, изменчивую зеленую поверхность таинственную черную глубину, в которой навсегда исчезло великое множество кораблей со своими экипажами. То, что я выжил, поистине является чудом. В настоящий момент трудно поверить, что я сижу здесь, на этой грубой бетонной глыбе и рассматриваю солнечный закат: серебряный и оранжево-красный… То, что противник более не искал нас, хотя мы буквально висели у него на крючке, можно воспринимать лишь как чудо.
Чувство грусти, как при прощании, пронзает меня. Если бы я не казался себе слишком нелепым со стороны, то подошел бы сейчас к кромке воды и окунул в нее свою правую руку — Shake hands с Атлантикой. То, что это прощание будет навсегда, знаю наверняка.
С этого момента это будет называться: Покончить с морскими неприятностями бросив кости на землю. Черт его знает, что будет, но чтобы небеса еще не планировали насчет меня, одно знаю точно: Я никогда больше не увижу Атлантику.
Меня охватывает болезненная грусть: Прощальная тоска.
Во мне звучат строки Джозефа Конрада: «И живем, и грезим мы в одиночестве — монотонно и без надежды…»
Пожалуй, я сижу здесь уже целую вечность и буквально пропитан видом неба и моря, и, думаю, наступила пора повернуться к морю спиной!
Так и сижу теперь: Farewell to the ocean.
Дьявол его знает, как мне справиться с этим щемящим чувством. Невольно сглатываю, чтобы сдержать, готовые политься ручьем, слезы.
Моряк на суше не дешевка, а фраер первые три дня.
Под Брестом, в Cap Saint-Mathieu, я в первый раз стоял на побережье Атлантики, а сейчас — когда в этот прощальный миг бросаю последний взгляд на расстилающуюся внизу большую воду — у меня под ногами Мол La Pallice: Два важных момента в моей жизни — прибытие в мой морской мир и прощание с ним.
Ветер, который дул тогда с моря, имел, по меньшей мере, силу в 7 или даже 8 баллов, и пенные брызги от бушующего между утесами прибоя летели мне в лицо. С тех пор я бесчисленными часами сиживал между серыми гранитными скалами и пристально смотрел на воду — всегда со щемящей тоской и грустью в душе. Несчетное количество раз, и никогда Атлантика не повторяла себя вчерашнюю.
Как и всегда, когда я, таким же образом как теперь, смотрю на солнечный закат, странное ощущение некоего посвящения пронзает меня, и я буквально осязаю тысячи картин моря, хранящиеся во мне. Некоторые из них — словно взятые из истории возникновения земли моментальные снимки: Весь глобус — один большой океан. Чудо, что бескрайние воды не вылились во вселенную. Могу представить себе шар из твердой земли — это мне легко. Но шар из воды? И сверх этого еще чудо приливов и отливов!
Сейчас вода передо мной являет собой гигантское зеркало из жидкого серебра с огненно-красным нацелившимся мечом, рассекающим ее поверхность…
Внезапно во мне, вместо удивления от блестящего великолепия, вновь разбухает глубинно-темная грусть: К чему все это? Почему я бьюсь как рыба об лед? Они все равно разделают нас всех под орех — так или иначе. Раньше или позже. Мои школьные приятели, те, с которыми я общался, с которыми дружил — все погибли. А мой наставник Царь Петр? Что с ним? Я, словно наяву, вижу его стоящим вытянувшись во весь рост за письменным столом и слышу его напоминание: «Читайте Конрада!» — А в Бресте?
«Более 40 американских танков!» слышу голос адъютанта. «Северо-восточнее Бреста» были подбиты. Прикрываю глаза: Если такое количество танков было подбито, то, сколько же их может быть задействовано в наступлении? А прямо там, где они атаковали, стоят здания флотилии.
Я могу, уперев взгляд в линию горизонта, отчетливо видеть, как первые, прорвавшиеся у гаража Ситроена танки, будто на американских горках скатываются по дороге усыпанной разбитыми в щебень руинами домов Rue de Siam — медленно вверх и вниз, напоминая грузовое судно на мертвой зыби.
Саван из изумрудно-серебряного изменяющегося сатина, предназначен не каждому мореплавателю. Тем, кто затерялся там, в морской глубине, приходится лишь позавидовать: они стали гораздо ближе к ядру Земли, чем те, кто лежат в могилах глубиной в три метра присыпанные комковатой землей.