Мне не нужно выверять курс: На этой дороге мы едем как по рельсам. Докуда мы доедем, не имею ни малейшего представления. И тогда декламирую громким голосом:
Так правильно или нет, не знаю, но декламирование громким голосом мне нравится, во всяком случае, оно поддерживает меня.
Двигатель урчит так звучно, что оба моих «домовенка», наверное, не могут слышать меня. Увеличиваю громкость на октаву выше:
Тупой болтун! Одергиваю себя. Однако долго молчать не могу. Спустя какое-то время декламирую рвущиеся из меня строфы:
А затем из меня вырывается, независимо от моего желания, песня Лютера:
Моя мать обычно громко напевала этот гимн, когда чувствовала себя подавленно или покинутой этим суетным миром. Полагаю, что тоже пою его правильно, несмотря на слабые музыкальные способности:
Мартин Лютер: Мой величайший образец для подражания!
Мои линогравюры к жизни Лютера были тем, что обеспечили мне приглашение в Виттенберг. Я как наяву вижу себя 14-летним, как я на своем велосипеде без седла, лишь с привязанной вкруг рамы подушкой, качу из Хемница в Виттенберг.
Въезжаем в болотистую низину и пересекаем ручей, под названием Le Mignon. По его течению стоят прутовидные ивы с длинными, изогнутыми ветвями. Вижу маленькую отару овец в густой шерсти. И затем вновь у дороги тополя с зелеными серебристыми листьями: настоящие картины Коро! Перед какой-то деревушкой тополя сменяются подрезанными платанами. Толстые стволы выглядят так, будто были специально раскрашены для этой проклятой войны в цвет камуфляжа. При проезде этого места меня снова охватывает неприятное чувство беды: Где же все жители? Никаких признаков жизни. Лишь стая голубей взлетает рядом с нами. Здесь должно быть имел место настоящий Исход. Или все просто укрылись где-то, спрятались? Мы здесь — единственные солдаты. От La Rochelle до Niort — 63 километра. Чистый пустяк! сказал бы я раньше. Но путешествие на этом «ковчеге», и на спущенных шинах — это иное: Теперь каждый километр равен десяти. Шины! Шины! Шины! Моя голова уже работает почти как граммофон, игла которого застряла в канавке пластинки. Но пока все идет хорошо! пытаюсь успокоить себя. Ковчег пожирает расстилающуюся перед нами дорогу не как гоночный автомобиль, второпях и боясь подавиться, о, нет, но делает это с внушающей доверие обстоятельностью. И «кучер» имеет, очевидно, достойный уважения навык удерживать этот исторический членовоз в движении. Навстречу нам движется какой-то автомобиль — своего рода автофургон. Я резко стучу один раз по крыше кабины. «Кучер» сразу же тормозит… Ждем! Встречный автомобиль не окрашен в камуфляжные цвета. Ладно, совершенно спокойно и без резких движений приготовлю-ка автомат!
Бартль уже занял позицию в придорожном кювете, слева. Встречный автомобиль тоже останавливается, дает три коротких сигнала клаксоном, а затем мигает фарами, и три солдата выходят из машины.
— Куда катите? — кричит им Бартль из кювета.
— А вы откуда валите? — почти одновременно рычит один из троих. Затем они приближаются, и я отчетливо вижу, как их лица, с каждым шагом, все сильнее вытягиваются от удивления из-за нашего автомобиля.
— Вы, что, скрестили машину с цеппелином? — смеется другой. Когда он, едва договорив, видит меня на крыше, то испуганно вздрагивает, и затем все трое быстро становятся по стойке смирно. Я улыбаюсь, пытаясь успокоить их, и слезаю на дорогу. Бартль тут же присоединяется и расспрашивает бойцов:
— Как оно там, откуда вы едете?
— Опасно! — раздается голос, — Местность почти вся заминирована!
— Севернее Niort только вчера что-то снова произошло…
И затем они, захлебываясь от волнения и перебивая друг друга, описывают нам пережитые ими ужасы. Там то мины взрываются, то дорога обстреливается пулеметами и минометами… Эти трое расписывают целый фильм ужасов, наполненный армией призраков в виде террористов. Не хватает только яда в воде для питья! думаю про себя. С этой пустой болтовней мы лишь теряем драгоценное время…