— По крайней мере, здесь мы точно в безопасности. А, кроме того, у них наверняка имеются раскладушки!
Какая странная толпа: Отделение какой-то пехотной части. Фельдфебель в роли командира. Не хочу спрашивать, где размещается штаб. Наверно есть и получше квартиры, но нам подойдут и походные кровати в полупустом, отдающим эхом зале первого этажа. Вытянуться во весь рост, не снимая своих тряпок и плотно закрыть глаза: Больше ничего не хочу. Лишь спрашиваю фельдфебеля о том, какое положение вокруг. Однако он только заикается и, очевидно, не имеет об этом ни малейшего понятия. Бартль слушает наш разговор и когда фельдфебель снова исчезает, бормочет:
— Надо надеяться, он хотя бы знает, что здесь все еще Франция.
Я настолько измотан, что едва могу съесть хоть кусочек, хотя Бартль заботливо предлагает мне свои вкусные бутерброды с консервированной колбасой. Бодрствую, несмотря на то, что страшно хочу уснуть. Меня охватывает чувство того, что этот школьный зал в действительности не существует. Как мы сюда попали? В полусне все вращается словно водоворот. Такое ощущение, будто я на самом деле все еще не в себе: Я опять на борту подлодки. Во мне пропало ощущение времени: Не знаю, как долго лежу в полудреме и страдаю без сна. Но вот собираюсь с силами и пытаюсь обуздать свои мысли: К черту Вермахт со всем его дерьмом! Ни одна свинья не знает, где находится противник и где еще он сумел прорваться. К черту их хваленные Войска связи, что всегда с гордым видом проезжали на парадах на своих легких вездеходах и автомобилях, с их техническими причиндалами. А теперь? Ничего кроме путаных сообщений. Даже общевойсковые командиры не знают, какое положение всего в паре километров от их частей. А разведка? Да… было бы дело. Если бы только люди из Maquis знали, какое замешательство царит в наших войсках на самом деле, они бы, наверное, давно активировали свою деятельность. Слышу, как часы бьют полночь. Чертовски поздно! Мне остаются лишь несколько часов: Хочу ехать дальше — а точнее, пока еще темно. Бартль будит меня. Я сразу вскакиваю.
— «Кучер» уже раскочегарил! — сообщает Бартль радостно. — Мы можем сразу отправляться — сразу после завтрака.
Завтрак? Черт его знает, как Бартлю удалось раздобыть горячий кофе.
— «Кучер» уже поел! — докладывает Бартль голосом полным надежды.
— Молодцы, хорошо, — отвечаю ему с признательностью. Но от бутербродов с консервированной колбасой не могу в этот ранний час и кусочка откусить.
Во дворе слышу взволнованный гвалт черных дроздов. Они производят такой ор лишь тогда, когда видят кошку и предостерегают сородичей о враге. И в ту же минуту вижу перед дверью кошку, глубоко свернувшуюся в клубок, будто желая укрыться от стыда. Теперь весь сад наполнен яростным писком, и со всех сторон прибывает подлетевшее подкрепление. Кошка еще больше втягивается в себя. Дрозды действуют как самая настоящая система раннего предупреждения, к тому же прекрасно функционирующая. Вот то, что нам уже давно пора было бы применить! Утро поднимается серое, упрямое, мучнисто-светлое. На востоке, на фоне неба уже ясно различимы контуры деревьев, но пока еще не видны детали в полях. Нигде никого. А что это? Звук тележек! Но вроде бы рановато двигаться в путь! Из лугов поднялся легкий туман и теперь лежит там как замерший дым. Где-то очень далеко каркает ворона и получает еще более далекий ответ. Карканье звучит чрезвычайно резко и не подходит этому умиротворяющему ландшафту. Становится гораздо светлее: ex Oriente lux. Крики далеких петухов.
А теперь уже должно быть шум двух тележек, доносящийся вперемежку с кукареканьем и карканьем. Но откуда же он идет?
Чего бы ни коснулся, все сырое. Ночью должно быть выпала обильная роса. По спине пробегает озноб. Чертовски холодно для этого времени года. Какое-то мгновение думаю о лесорубах в канадских Camps: prisoners of war. Им, конечно, приходится начинать работу в самую рань; в больницах и тюрьмах тоже. И здесь мои мысли вновь улетают к Симоне: Тюрьма Fresnes — звучит ужасно в это серое утро. Притопывая сапогами, пытаюсь восстановить свою бодрость. Мне вообще требуется больше движений: Пробежать бы пару кругов — да чтобы несколько часов кряду! Когда отправляемся в путь, песок несмотря на влажность, хрустит под колесами. Этот отвратительный шум совершенно выматывает меня. «Кучер» проявляет милосердие: Он движется дальше так медленно, будто идет пешком. Я же никак не могу реально открыть глаза. Не так-то и легко рассматривать окружающую местность, с полуприкрытыми глазами. И мои уши тоже не хотят ничего воспринимать. Приходится сильно трясти головой, чтобы привести мысли в порядок. В следующей деревушке приказываю остановиться. Место выглядит совершенно пустым. Эта пустота действует угрожающе. Чувствую на себе взгляд горящих нетерпением глаз. Почему же никто не показывается? Невольно отмечаю: Навозные кучи у стены, желоба для навозной жижи, просто проходящие вдоль улицы, полуразрушенный штакетник в заброшенных садах — и нигде никого. Когда мотор стихает, с внимательным напряжением вслушиваюсь в бледный пар тумана. Лает какая-то собака — и более ни звука. Нам нужны дрова. Собака не лает, а скорее тявкает и тявкает. Между тявканьем она время от времени вставляет шакалий вой. Говорю себе: Сначала надо стряхнуть воду, а затем медленно слезть с крыши на землю. Но от усталости сковавшей ноги могу с трудом передвигаться. Озноб сотрясает меня насквозь. Даже пальцы не могу согнуть: С трудом справляюсь с ширинкой брюк. А теперь вдохнуть и выдохнуть и еще раз. Бог мой, ну и туман! А это еще что? Слышу далекое ворчание. Трактора? Мне здесь не нравится. Но когда бы мне могло понравиться быть убитым в одной из этих грязных, землисто серых французских деревень? Тру глаза, чтобы обострить зрение, и чувствую при этом крохотные зернышки. Ну, конечно, песчинки! Еще бы пару горстей песка и стали бы песочными человечками! Снова собака… Обнаруживаю мелочную лавку, но она закрыта. В окне между выцветшими рекламными листками лежат дохлые мухи. Вся улица, кажется, населена только собаками. Но, ведь кто-то же должен давать собакам корм, черт возьми!