— Дальше! — кричу Бартлю в ответ на его вопрошающий взгляд.
Теперь проезжаем мимо крошащихся каменных стен, по которым ползет кустарник. Черт побери: Вся эта запутанность ветвей, теней и камней с трудом улавливается глазом: Я совсем не понимаю, куда смотреть сначала. Кричу вниз:
— Медленнее! — успеваю лишь вздохнуть, как снова начинается открытая местность. Открытая местность и далекие луга — но на них нет ни одного животного. Украли? Или животные просто ушли?
Ковчег плывет сквозь утренний ранний молочный свет. Солнце делает туман, вместо того, чтобы подсвечивать его, ослепительно белым. Думаю, это ненадолго… Ландшафт все еще остается бесцветным — словно не совсем проснулся.
Птицы молчат. Я этого не знал раньше: Сначала играется ранний концерт, затем снова воцаряется спокойствие.
Солнце заставляет себя ждать, но я отчетливо вижу облака, плывущие сквозь дымку. У меня больше никогда не будет таких солнечных восходов как на море… Наконец, в следующей деревне, почти у самой дороги, видим группу силуэтов одетых в темное. Старики, плечи высоко подняты, головы глубоко втянуты. Недоверчивые взгляды исподлобья ощупывают нас, когда мы медленно проезжаем мимо. Явный страх сидит у них между лопатками. Решаюсь махнуть рукой… Никакого ответного приветствия. А затем нам встречается одетая в черное старуха, толкающая перед собой тачку полную серого сырого белья. Она, даже если бы и хотела, не смогла бы взмахнуть рукой в ответ: Ее вымытые докрасна руки крепко держат ручки тележки. С закатанными до локтей рукавами она выглядит решительно, не так подавленно как ее ровесники. Если бы они знали, что мы сами, с этой огромной американской каретой, находимся в бегах!
Пуститься в бега — убежать: Под этими словами я раньше представлял себе совсем иное, чем эта наша поездка — винтовочные залпы, враг за спиной. Для нас сегодня больше подходят такие слова, как: улизнуть, свалить, слинять, смыться, испариться… При этом точно знаю, насколько эта тишина и пустота окружающего нас пейзажа могут ввести в заблуждение и насколько опасной может оказаться каждая оконная ниша. Однако, кроме пристального всматривания в окружающую нас пустоту — так сильно, что глаза слезятся — я ничего не могу поделать.
Внутренним взором вижу картинки-лубки, на которых франтиреры сняли изнутри домов черепицу и выставили из люков стволы винтовки: пиф, паф! — белые клубки выстрелов на крышах! Ярость мести французов должна быть неимоверной. Расстрелы заложников ведь это же сплошное свинство! В Париже установленной нормой является пятьдесят к одному. С тех пор как я услышал такое, во мне навсегда поселился смертельный ужас. Я часто спрашиваю себя: Что бы ты сделал, если бы тебе пришлось сражаться с партизанами? Отпускал бы ты людей, принимающих у себя агентов спрыгнувших на парашютах? И как всегда даю себе один ответ: Я бы никогда не смог стать бычарой из СС или судьей кровопийцей. Настолько они никогда не смогли бы меня зазомбировать. Небо должно было бы уже стать ярко-синим, как и должно быть. Вместо этого оно белое, и белый свет слепит. Дорожная лента серая, «ковчег» серый — все вокруг нас серо или охряно-грязно. Наш серый «ковчег» вбивает серую дорожную ленту в себя. На каком-то изгибе дороги он рискованно наклоняется, однако, затем покачиваясь, быстро выравнивается. Мои члены тяжелы, словно налиты свинцом. Жаль, что в этот раз я не послал наверх Бартля. Но тогда я бы не имел ни одной спокойной минуты: Бартль слишком рассеянный. Там внизу ему, во всяком случае, гораздо удобнее. Подозреваю, что он всю дорогу спит, вместо того, чтобы держать буркалы открытыми. Было бы разбито ветровое стекло, вот это было бы дело! Это было бы надежным средством против дремоты. А чем мне это мешает, собственно говоря? Черная зависть, вот что будоражит меня. Я хотел бы тоже уметь так дремать как Бартль. «Кучер» никак не может помешать ему в этом: Он тупо смотрит прямо перед собой. И таким как «кучер» я бы тоже никогда не смог бы стать: Человек совершенно без собственной воли. «Кучер» не обижается, не задает никаких вопросов, ничего не комментирует — он всегда безмолвен, почти как рыба. Тем не менее, он наилучшим образом знает свою машину вместе с ее газовой фабрикой. Бартль ласково зовет «кучера» — «Бухарик». Звучит тепло и подходит к нему: Он и в самом деле часто имеет такой отрешенный вид, будто накирялся. Как эта война, как мировые отношения, могут отражаться в голове нашего «кучера»? Это человек, которому можно позавидовать. Для таких людей значимым и великим является тот, кого называют значимым и великим. И правильно для них то, что нужно государству, и верно лишь то, что говорит Фюрер.