— А потому, на следующем разветвлении дороги остановитесь, и тогда уже найдем где-нибудь укрытие.
После чего тащимся по проселочной дороге, уходящей вправо от нашего маршрута. Находим состарившийся, серебристо-серого цвета амбар с навесом, достаточно высоким, чтобы туда въехал наш «ковчег». Здесь он будет в тени. Кустарник на пути такой низкий, что могу легко смотреть через него. Взгляд уходит вдаль плоской местности: Хорошее место. Внутри амбара пахнет застоявшимся теплом и пылью. Пучок солнечных лучей, острых как лучи прожектора, косо бьют в помещение из отверстий между досок. Бартль прижимает к груди ржаной солдатский хлеб и нарезает перочинным ножом толстые куски. На них он выкладывает из банки пласты ливерной колбасы.
— Для Вас, господин обер-лейтенант! — произносит Бартль.
— То, что надо! — отвечаю жалобно и спрашиваю себя, как я все это перенесу, не имея чем запить. Пиво было бы сейчас очень кстати. Только откуда его взять?
— Вкусно? — спрашиваю Бартля, видя как он уплетает бутерброды за обе щеки.
— Голод не тетка, господин обер-лейтенант, — следует ответ.
Ну что ж, я терпеливо впихиваю в себя, сидя на деревянном бруске, вопреки отвращению, тоже кусок за куском. Удобным мое сидение не назовешь. А потому потащусь-ка лучше обратно, в «ковчег». Натягиваю козырек моего кепи глубоко на лицо, выдвигаю вперед задницу и зарываюсь поглубже. Колени высоко торчат, руки как чужие распластаны в стороны, и я пытаюсь заснуть. Хоть бы немного покемарить! Откуда это у меня: Покемарить? проносится мысль. И тут чувствую, что на обоих уголках рта ползают мухи. Вскакиваю как от удара током. Навозные чудовища! Но мы еще живы. И пока не подходим для выведения личинок!
— Проклятое дерьмо!
«Кучер» внезапно возникает передо мной и спрашивает:
— Господин оберлатинант?
Черт, он, наверное, подумал, что это он заслужил мою ругань.
— Ради Бога, исчезните в своей кабине и подремлите немного. Лучше сейчас и здесь, чем позже за рулем!
«Кучер» стоит с повисшими плечами и ему, как всегда, требуется какое-то время, чтобы понять, что резкость моего тона не является выговором в его адрес. Наконец, он улыбается полуобнажив верхний ряд зубов, улыбкой шимпанзе — так долго, пока не решается на подобный штопору такой скрученный разворот, при котором чуть не валится в кювет. Этот поворот «буравчиком» сделал из бедного парня настоящего «петрушку». Небо безоблачно. Вероятно, сегодня мы сможем оставаться на дороге подольше. Луна должна быть на подъеме. И именно это надежда позволяет мне вздремнуть. Голова опускается назад. Я еще чувствую, как это движение подтягивает мне рот, а затем проваливаюсь в кружащийся поток сна. Уже во сне слышу стук кастаньет и понимаю: никакие это не кастаньеты! Это стук котла производства завода Imbert. Я отчего-то сильно пугаюсь и не знаю на какие-то секунды, где нахожусь. Бартль произносит:
— Господин обер-лейтенант!
Конечно: Мы должны топать дальше!
— Бартль, что случилось?
— Господин обер-лейтенант, там впереди по правой руке, что-то движется. Между кустами впереди что-то блестит!
— Тогда я, пожалуй, должен буду снова лезть на крышу, — отвечаю ему и думаю при этом: Дружище Бартль, если бы только ты знал, сколько раз такое уже где-нибудь то двигалось, то блестело и повсюду это было более чем подозрительно!
И в то время как мы, спустя некоторое время, подъезжаем к кусту, растущему на щебнистом склоне, я размышляю: Такие резкие переходы от дремы или даже сна к напряженному бодрствованию могут убить человека. Как бы я хотел однажды снова пережить такое: проснуться мигая, как можно медленнее войти в окружающий мир, затем снова опуститься, погрузившись в сон, задремать, рухнуть в полусон, затем вытягиваться и потягиваться всем телом, так, чтобы дыхание остановилось, и, втягивая воздух в расширенные легкие, с чувством единения с миром, вдохнуть в грудь новый день — без страха, и беззаботно. Спать до полудня — такое мне почти никогда не удавалось. Как только ночные сторожа терпят такое? Можно ли вообще выспаться, если приходится спать днем вместо ночи? Ночь превращается в день… Спустя почти час приходится остановиться. Передний баллон слева почти спустил: Именно то колесо, на которое так суеверно помочился «кучер». Хорошее начало! Пока меняем колесо, наша печь продолжает работать. Стук и скрежет звучат издевательством. Там идет процесс вырабатывания газообразного топлива. Мы не чиним сейчас шину — сделаем это при следующей, более длительной остановке — надо надеяться, что до тех пор не произойдет еще одной аварии. Наконец едем дальше. Я могу далеко обозревать раскинувшиеся поля. На скошенных лугах, совсем близко у дороги, могу даже различить отдельные размахи косы. Но нигде не видно ни одного человека! Мы опять едем как по пустыне… В деревнях ворота и ставни, где они еще есть, закрыты. Местное население должно иметь хорошую причину держать закрытыми двери и ворота. Кто знает, что могут утянуть проходящие мимо подразделения. У пруссаков это называется «Реквизиция». Реквизиция мне претит, но вот в отношении нужных нам дров, я вынужден разыскать хотя бы одного крестьянина. Я тоже не спрошу его, когда встречу, о том, хочет ли он продать нам свои дрова. Правда, за то, в чем мы нуждаемся, я готов заплатить, но что сегодня стоят наши деньги? Поэтому подспудно то, что я намереваюсь сделать, является как бы полуреквизированием… Сильный взрыв заставляет воздух вздрогнуть. «Кучер» останавливает «ковчег».