Бартль поднимается, пока я говорю, с колен, и показывает мне свое безжизненно-пустое лицо. А затем я вижу, как он мысленно напрягается и, наконец, его лицо светлеет.
— Я понял! — говорит он и даже принимает — довольно медленно — позу мыслителя: Левая рука как воронка сжимается вокруг эспаньолки.
— Ну, давай, не тяни козу за хвост!
— Так точно, господин обер-лейтенант! — рвется из Бартля: — Это янки!
— Янки! — снова передразниваю его. — Так оно и есть, Бартль!
— Однако, они же, значит…
— … уже переправились сюда, — дополняю его.
— Офигеть, — бормочет Бартль и медленно встряхивает головой, как будто не может этого осознать.
Если мы хотим реквизировать дрова, то надо кого-нибудь здесь найти.
Беру свой автомат и решительно стучу в ближайшие ко мне ворота. Ничего. Две следующие попытки так же остаются безуспешными.
Что теперь? Спрашиваю себя. Вот чертова ситуация. И тут мне кажется, будто бы я чувствую на спине чей-то взгляд. С автоматом в руке молниеносно оборачиваюсь. Но на другой стороне дороги ничто не движется.
Вот смех, как я здесь стою и не могу придти ни к какому решению. Смешно также и то, как я соблюдаю традиции. Я постучался, но мне не открыли, и вот стою теперь в растерянности…
Ну, так я вас проучу! говорю себе решительно. Я заставлю вас шевелиться. Достаточно долго ждал! Словно ослепленный внезапной яростью, вскидываю автомат и трижды стреляю по воротам передо мной — так, что древесина летит щепками. Словно в ответ на это кричат несколько петухов — на этот раз в совершенной близости от меня… В то время как я внимательно и напряженно вслушиваюсь, движется ли за воротами кто-нибудь, петухи снова кукарекают, и, кажется, больше не хотят прекращать. Если бы я только мог схватить их, то оторвал бы им головы.
Чтобы слышать лучше, держу голову слегка наклоненной.
Таким вот образом стою неподвижно и внимательно вслушиваюсь.
Не передвигается ли кто-то там за этими закрытыми ставнями? Замираю и осторожно всматриваюсь. И вот различаю еле уловимые шумы с обеих сторон. Неужели там, вдали, работает дизель? Может быть, там кто-то качает воду? Что иное могут означать эти глухие, ритмичные тона? А не скребется ли там кто-то прямо за деревянными воротами? Или это обман слуха?
Снова кричит петух. На этот раз, круто поднимающийся, жалобный звук приходит издалека. И теперь я отчетливо слышу очень далекий собачий лай, затем грохот, как от железных колес по мостовой — но и этот грохот слышится где-то довольно далеко.
Проклятье! Не могу же я вечно стоять на этой дороге как статуя! И тут мой взгляд натыкается на штакетник. Планки можно было бы легко распилить — надо только найти пилу.
Вот черт, у нас нет даже пилы!
Показываю изгородь «кучеру». Он не в восторге от увиденного, и лишь бормочет что-то о «работе не на один час».
Бартль тоже не выказывает никакого желания рубить штакетник. Я уже знаю, что эти двое думают: Готовые дрова реквизировать всегда проще, чем рубить дерево.
— От того, что мы будем стоять как столбики, мы не получим никаких дров! — прикрикиваю на обоих. — Давайте, двигайтесь! Где живет в этой деревне бургомистр? Мы должны это немедленно выяснить.
Бартль воспринимает мои слова как приказ и грохочет кулаком по следующим воротам. Через три или четыре дома заливается лаем собака. Затем лай раздается на другой стороне и затем еще один. За воротами, однако, никакого движения.
— Выжидают! — говорю, но Бартль уже там и лупит в ставни рядом с воротами. Не там, а в ставнях третьего окна раскрывается щелка. Бартль одним прыжком подлетает к ставням, и практически вырывает одну из створок и взгляду является бледное, заросшее щетиной, выцветшее, заспанное лицо: Крестьянин, далеко за 60 лет, со слезящимися, боязливо-расширенными глазами. Морщинистая шея видна в распахнутой рубашке.
Мужчина смертельно испуган. Левой рукой делаю мягкий, успокаивающий жест: Никакой паники, старик. Нам не нужна твоя жизнь!
Крестьянин пристально смотрит на меня, широко открыв рот. Со свисающей нижней губы у него при этом течет нить слюны. Как я могу быстро разъяснять ему, что мы не хотим его убивать?
Слава Богу, жизнь снова возвращается к старику: Он объясняет мне — больше жестами, чем своими заикавшимися словами — что хочет выйти к нам.
Кошка так осторожно переходит дорогу, как будто она каждым шагом должна проверять, прочна ли земля.
— Mais vous n’etes pas Americains, — заикается крестьянин, и изо рта капает нить слюны.
— Non, mon vieux!
— Dommage — nous les avons donc rates. Je me ronge le coeur.