Рать Сапеги и Лисовского обстреливала монастырь калеными ядрами, вела подкопы, не позволяла пробиться к нему ни конному, ни пешему, а в лютую стужу пресекала всяческие попытки добыть дрова. Трудности воинской жизни тесно переплелись с бытовыми, а когда цинга стала вырывать одного за другим защитников и уносить в могилу десятки жителей, некоторые сочли, что наступил предел страданиям, и решились на измену. Иудины сыны не сумели нанести вреда обители, но в памяти соотечественников осталась глубокая отметина, которую до сих пор хранит в своем названии одна из деревень невдалеке от Лавры.
«Курятник», «лукошко», «изба каменная» — какими только нелестными эпитетами не награждали враги монастырь, но он назло всему держался, хотя, по свидетельству одного из сидельцев, защитников оставалась одна треть. Аврамий Палицын называет цифру — 200 человек. Как бы то ни было, и третий, самый мощный по натиску штурм, предпринятый 31 июля Сапегой и его соратниками, оказался безуспешным.
4 января 1610 года под стенами монастыря развернулось жаркое сражение. Прибывшие в подмогу от воеводы Скопина-Шуйского отряды Давида Жеребцова и Григория Валуева окончательно лишили Сапегу и Лисовского надежды оказаться в монастыре. Через неделю они сняли табор, который просуществовал больше года, и, грабя и уничтожая по пути все, что возможно, возвратились под Москву. Кровавые деяния Сапеги на том не завершились. В год снятия осады Троице-Сергиевой обители он обрушил удар на небольшой Боровский монастырь, который защищал князь Михаил Волконский. Не имевший серьезных укреплений монастырь был взят, разграблен, а оставшиеся в живых иноки казнены. В числе тех, кого лишил жизни польский воевода, оказался и бывший архимандрит Троице-Сергиевой обители Иоасаф, постригшийся в монахи почти сразу после ухода поляков. Так Сапега отомстил своему бывшему духовному противнику за неудачу. Говорили, что за те две недели, которые грозный воитель провел в жестоком бреду и муках перед смертью, он часто произносил название крепости, которая так и не покорилась наглой и открытой силе.
…События на Руси мелькали, словно в громадном калейдоскопе, и почти к каждому, будь то большому или малому, был сопричастен Аврамий Палицын. Мы находим его имя среди выборщиков государя после падения Шуйского. Под фразой «кого бог даст» на престол российский вполне мог подписаться и он, тонкий придворный политик. Аврамий в числе людей «благороднейших, поклявшихся на кресте не изменить русскому делу», направляется в составе посольства к польскому королю Сигизмунду, преподносит ему богатые дары и… исчезает из-под Смоленска, получив от воителя Руси право на богомолье.
Нет, не поверил Аврамий хвастливым и обманчивым речам и посулам польского короля, «лукави бо суще», разгадал его намерения. Уже в конце 1611 года появляются первые троицкие грамоты, в которых «…Слышавшие яко Московское государство в конечном разорении и обладаемо от ерети, советовавшие с братнею и воинскими людьми и обитель утвердивше крепко… мужественно вооружившеся противу безбожных».
Проникновенные слова обращений к россиянам прервали глубокий гипноз, пробудили мысль, сознание собственного достоинства. Отстаивать его приходилось в кровавой борьбе, в звоне мечей и копий, среди которых не потонул глас келаря Троице-Сергиевого монастыря. К словам духовного наставника пробуждающейся Руси прислушивались далеко за его пределами.
Вновь, как и два с половиной века назад, уста монаха Троице-Сергиева монастыря вещали правду, унимали «рознь великую», призывали к единству и ратному подвигу. «Келарь же пришед паки укрепляя от божественных писаний все христолюбивое воинство и милость господня бе с ними».
Как произошло, что могущественное единение гражданского и военного начал, в лице Минина и Пожарского воспетое во множестве сказаний, утратило третье, духовное начало триумвирата, в котором Аврамий Палицын играл далеко не последнюю роль? Может быть, в незначимости совершенного келарем нас убедил скульптор, чей резец (П. М. Маркос. — Б. К.) отсек фигуру старца, предложив нам гармоничный монумент с недосказанностью сюжета? Может быть, современные ученые мужи, которые до сих пор потешаются над метафизичностью «Сказания»? Но скорее всего сделал это сам Аврамий Палицын из обычной российской совестливости, о которой говорят его слова: «Сию книжицу (Сказание. — Б. К.) прочитающе — примите якож хощете; менеж недостойного и не наказанного не возненавидите, не поносите. Вем ибо во истину, яко сия предлежащая вещь требовавше кратких словес, множайша же разума, аз-же изложих елико возмогох, умалением си смысла ибо и училищи николиже видех».
Не получивший должного образования и постигнув многие прописные и жизненные истины в многолетном сидении над книгами, келарь осознал необходимость мирного течения бытия на Руси.
«Люди русские! — обращались с амвонов священнослужители словами Аврамия Палицына. — Христиане православные! Бога ради, положите подвиг своего страдания, молитесь и соединяйтесь! Забудем всякое недовольствие; отложим его и пострадаем о едином спасении отечества; смилуйтесь над видимою, смертною его погибелью, да не постигнет и вас смерть лютая!»
Весь свой публицистический дар Аврамий Палицын направил на внушение необходимости быстрейшего избавления от внутренних потрясений, которые стали тормозом на пути развития государства, лишили возможности проявления созидательного гения народа, отбросили его на многие годы в тьму и невежество. Верой в будущее, достойное народа великого, пронизаны его послания. Он призывал и князя Дмитрия Михайловича Пожарского: «Много моляще его вскоре прийти к Москве, и помощи учинити, ово пишущи ему с молением… понеже начнеше дело доброе». Воистину надо было обладать большой силой ума, воли и прозорливости, чтобы изменить «упругую политику» Пожарского».
Но князь переживал нелегкие месяцы и, может быть, сознательно медлил, прежде чем выступил из Ярославля, 14 августа 1612 года он с ополчением прибыл к Троице-Сергиеву монастырю. И здесь вновь понадобилось веское слово Аврамия, который глубоко знал обстановку в Москве и вокруг нее. Он сумел отвратить Пожарского от опасений: «Помни, княже, — говорил келарь, — господне слово, во Евангелие реченное: не убойтеся от убивающих тело, души же не могущих коснутися, что аще случится пострадеши, то и мученик будешь господеви». Совместно с новым архимандритом Дионисием Аврамию удалось повлиять на действия Пожарского.
18 августа после молебна, освящения знамен, под звон колоколов, под «поюще песни духовный ополчение Пожарского выступило к Москве, Летописец записал, что в день сей вся Россия взирала на Троицкую обитель «яко на солнце». Не стал отсиживаться в монастыре и Аврамий Палицын и отправился вместе с войском в поход. Князь нуждался в советнике деятельном, энергичном.
Последствия этого шага оказали столь значительное воздействие на ход событий, что привели в конечном итоге к изгнанию поляков из Москвы. Аврамия видели во враждебном стане князя Трубецкого, он вел долгие переговоры с мечущимися казаками и в конце концов ценой уступки многих ценностей пастырской ризницы уговорил их о совместных действиях.
Это был, пожалуй, самый критический день битвы за Москву, когда каждая из русских дружин билась в одиночку, предоставляя отменную возможность Ходкевичу исполнять свой план по вызволению соплеменников из Кремля.
Вот где пригодилось твердое, глубоко проникнутое болью за последствия распрей слово Аврамия Палицына. «…Что же? Неужели то доброе дело, которое от вас началось, — звучала на поле сражения пламенная речь келаря, — и вами продолжалось, вы теперь одною минутою погубить хотите! Неужели ваши раны и ваши труды должны пропасть теперь даром? Идите, сражайтесь, бог поможет вам!»
Под колокольный звон, под крики: «Сергиев, Сергиев!» продолжилась жестокая сеча и закончилась она полным поражением войска Ходкевича. Гетман спасся бегством. На Воробьевых горах «браду свою кусая зубами и царапая лицо ногтями», он с сожалением в последний раз взглянул на Москву. В стане Пожарского церковь пророка Ильи в этот день с трудом вместила желающих присутствовать на торжественном молебне в честь победы. Спокойно и уверенно раздавался под сводами голос того, чьему пламенному слову была обязана российская рать в сокрушении неприятеля. «Келарь Аврамий Палицын, — делал вывод его современник митрополит московский Платон, — в единые россиян верные руки передал Москву». Согласимся с этой оценкой и мы.