Около пяти часов вечера в неудовлетворенной злобе стали стихать корабельные пушки. Последнее девяностошестифунтовое ядро, посланное англичанами по Соловецкому монастырю, пробило стену Преображенского собора, а в нем икону Богородицы. Так закончился обстрел, продолжавшийся более девяти часов. Итоги его отражены в послании архимандрита Александра в Синод: «Все бесчеловечные усилия неприятеля, клонившиеся к тому, чтоб совершенно нанести разрушение обители своими страшными снарядами, остались посрамленными и постыженными…» Более того, ни один человек из оборонявших монастырь не был убит. Остались целыми и невредимыми и все жители, хотя никто из них не прятался и смотрел не раз смерти в глаза. Печальной участи избежали и чайки, в необычайном множестве гнездившиеся на островах.
Свою неудачу англичане выместили на небольшой деревянной церкви на Заячьем острове, где высадились после окончания бомбардировки. Построенная Петром I церковь Андрея Первозванного лишилась в тот день многих икон, церковной утвари, колоколов.
В июне 1858 года, сопровождая Александра II в поездке по Архангельской губернии, уже будучи в сане епископа Архангельского и Холмогорского, отец Александр рассказал о многом, что не вошло в его рапорт. Он поведал императору о беспредельном героизме каждого, кто отстаивал обитель, о том, как монахи собирали осколки вражеских бомб, как из снарядов, гранат и ядер, найденных в монастыре, сложили три пирамиды, рядом с которыми поставили две батарейные 3-фунтовые пушки. Не обошел он в рассказе удивительную находку, которую обнаружили за иконой Богородицы староста Григорий и послушник Василий Чудинов. Ею оказалась неразорвавшаяся английская граната 26-фунтового калибра. Она пролежала целый год и могла в любую минуту разнести в щепы и икону и собор. Однако этого не произошло.
Отцу Александру был высочайше пожалован бриллиантовый крест на георгиевской ленте за умелое руководство обороной монастыря. После его осмотра Александр II вручил бывшему настоятелю орден св. Анны I степени, а на обратном пути в Архангельск — медаль на андреевской ленте за Крымскую войну; Не остались без наград и те, кто делил с бывшим настоятелем ратные труды.
Скончался епископ Александр в глубокой старости, находясь не у дел, часто вспоминая в кругу близких и знакомых тревожные годы, проведенные на Соловецких островах.
…Что за неведомая сила срывала с насиженных мест иноплеменников, заставляя их проделывать многоверстные, полные опасности пути, бросала в объятия смерти с тем, чтобы бесславно лечь костьми вдали от родного очага, так и не вкусив прелестей славы и богатства? Если это ненависть, то где ее истоки? И почему даже притупленная и загнанная вовнутрь ударами российских мечей и палиц, она вновь с постыдным постоянством являлась в новом обличье, давая толчок очередной резне. Может быть, потому и необъяснима ее направленность против мирных обителей монастырских, где иноки испытывали себя в крепости веры православной и не имели в арсеналах никакого другого оружия, кроме молитвы, предметов богослужения и подвижнических вериг.
Всепроникающие щупальца отравленной ядом превосходства ненависти достигали даже тех мест, которые обходили землепроходцы, считая их гиблыми и небезопасными для бытия. Но стоило в них появиться в лишенных удобств землянке или пещере одного из веротерпимцев, как доныне безлюдные и дикие края превращались в средоточие человеческих помыслов, в отправной пункт христианской мудрости, где плоть и дух достигали неземной гармонии, где трудами праведными создавались нетленные шедевры зодчества.
От Андрея Первозванного вел свое начало Валаамский монастырь. Здесь на озере Нево благословил он «горы каменные крестом, истребил капища Волоса и Перуна, обратил в Христову веру обитавших на острове язычников». Не раз и не два выдерживали иноки нашествия шведов, которые, словно святой водой, окропляли кровью православной гранитные глыбы и превращали монастырь в руины и пепел.
Казалось, после очередного поругания не воспрянуть святыням, не обрести своего лица. Но воистину красота неистребима, и воплощением ее стал отстроенный уже в XVIII–XIX веках монастырь с монашескими кельями, странноприимным домом, гостиницей для богомольцев, число которых иногда достигало восьми тысяч. Бесстрастные отроки отчета говорят, что «всех часовен на Валаамском архипелаге 16» скитов — 4, храмов — 6: Преображенский, во имя преподобных Сергия и Германа, Успенья Пресвятой Богородицы, святых Апостолов Петра и Павла, Живоначальныя Троицы, Живоносного источника».
Но за каждым камнем, вложенным в любое из строений на острове, стоят мучительные раздумья творцов, людской труд и пот, священная человеческая память. Она бережно хранит легенды о шведах-разрушителях, которых постиг мор, когда они попытались осквернить мощи основателей монастыря св. Сергия и Германа, о неком финне, попытавшемся совершить то же самое. Язвы на его теле стали на долгие годы карой за святотатство. Предания хранят обстоятельства неудачной попытки шведского короля Магнуса овладеть Валаамом.
К эпитафии на камне трудно что-либо добавить:
На сем месте тело погребено,
В 1371 году земле предано,
Магнуса, Шведского короля,
Который святое крещение восприя
При крещении Григорием наречен.
В Швеции он в 1336 году рожден,
В 1360 году на престол возведен,
Великую силу имея и оною ополчен
Двоекратно на Россию воевал
И о прекращении войны клятву давал;
Но преступив клятву, паки вооружился
Тогда в свирепых волнах погрузился
На Ладожском озере войско его осталось,
И вооруженного флота знаков не осталось;
Сам он на корабельной доске носился,
Три дня и три ночи богом хранился,
От потопления был избавлен,
Волнами к берегу сего монастыря управлен.
Иноками взят и в обитель внесен,
Православным крещением просвещен:
Потом, на место царское диадемы,
Облечен в монахи, удостоился схимы,
Пожив три дня, здесь скончался,
Быв в короне и схимою увенчался.
— …Не обошли невзгоды и испытания Смутного времени один из самых красивейших российских монастырей Кирилло-Беловерский; основанный учеником преподобного Сергия Радонежского монахом Кириллом. Природа, «скудная, дикая, пустынная», не помешала создать творение, которое и поныне вызывает невольное восхищение. Но оно, если и пробудилось в ком-то из воинов-литовцев, приведенных воеводою Бобовским под монастырь, тотчас уступило место грубому инстинкту легкой наживы. И тогда затрещали ясли, заревел скот, жалобно зазвенели запоры на амбарах, заполыхали пожары в предместье.
Но когда дело дошло до открытого столкновения с монастырскими сидельцами, то у грабителей прыти заметно поубавилось. В ночь 5 декабря 1612 года их первый приступ оказался безуспешным. Разорив и разграбив Вологду, литовцы и мятежные казаки вновь объявились у монастыря через неделю. С криком и шумом подступали они к обители с лестницами, обстреливали из пушек, засыпали калеными стрелами. Иноки, стрельцы, жители и богомольцы бились «с литовцами и поляками накрепко и многих воровских людей побили насмерть и поранили». От третьей попытки взять монастырь соединенные силы захватчиков попросту отказались, объясняя это так: «К Кириллову монастырю мы зимусь (1612 г.) и летось (1613 г.) приступали… да бог их помиловал…» Долгие пять лет монастырь жил в постоянном напряжении, готовясь к встрече с врагом, и только в конце 1616 года защитники облегченно вздохнули: нашествие захлебнулось в бессильной злобе.
Издревле существовавшая народная мудрость предупреждает, что негоже со своим уставом в чужой монастырь соваться. Однако этой истиной изрядно пренебрегали и во времена ушедшие и в нынешние. Черная утробная зависть к монастырским богатствам, к жизненному укладу, отличному от мирского, которая жгла иноплеменных и доморощенных недругов молящейся братии, обратила их в тлен и уготовила им вечное проклятие. Между тем в памяти людской названия Троице-Сергиевой лавры, Соловецкого, Кирилло-Белозерского и Валаамского монастырей жили и будут жить, как крепости неодолимые.